Размышляя об этом, она вспомнила сон, который приснился ночью, весьма тревожный сои. Где она, понять невозможно, все вокруг окутано настолько плотным туманом, что ничего не рассмотреть даже вблизи. Почва под ногами проваливается, вокруг какая-то холмистая, безлюдная местность, и она в ужасе понимает, что заблудилась; ей холодно, и она голодна. Она пытается кого-нибудь позвать, но не может. Из тумана выглядывают какие-то существа, тянущие к ней пальцы, пытающиеся схватить ее за юбку и утащить под землю, которая поминутно уходит из-под ног. Какие-то костлявые пальцы тянутся к ней, усиливая тревогу.

И все же она верит, что туман в конце концов непременно развеется и она увидит надежное убежище. А потом она слышит, будто кто-то зовет ее. Она устремляется к этому человеку, но земля все проваливается и проваливается под ногами, к тому же так трудно пробираться сквозь заросли тростника. Между тем какой-то голос опять окликает ее по имени. Ей надо добраться до него прежде, чем эти страшные костлявые пальцы схватят ее и затащат в зыбкую трясину. Но это же болото у озера Варезе! Теперь она узнает его — болото Браббья. А на той его стороне — теперь она понимает — стоит человек, которого она не видит, но чей голос хорошо знает, — это Джулио!..

Она постаралась припомнить сон во всех подробностях, и в затуманенном сознании одно за другим всплывали мучительные видения. Она вдруг увидела себя со стороны. Вот она пытается бежать, рвется, но не может сдвинуться с места, не способна даже шагнуть, не в силах вытащить ногу, утопающую в трясине. Туман становится еще плотнее, и тогда она начинает кричать как безумная, простирая вперед руки. Призывающий ее голос Джулио звучит совсем близко и приказывает ей во что бы то ни стало выйти на твердую почву, вырваться из трясины.

Арианна содрогнулась, с трудом приподнялась и села, обливаясь потом. Нет, подумала она, покачав головой, она не имеет права поддаваться обстоятельствам, а должна выдержать все, как это случилось уже однажды, когда ее положение казалось невыносимым: когда потеряла Марио, была изранена и потом долгое время мерзла в подземельях под островом Кретаччо и аббатством. И сейчас ей тоже просто необходимо выстоять. Будущее — она должна думать о нем, ибо будущее всегда лучше настоящего.

Она встала и неслышно покинула келью. Несколько домиков, приютившихся возле высокой колокольни на площади, стояли пустые. Повсюду царила тревожная тишина. Она не торопясь подошла к ближайшему строению, постучала в дверь. Ответа не услышала, вернулась к церкви и позвала Марту. Никто не ответил.

Прошла еще немного и остановилась на паперти у дверей. Отчего же ноги не держат ее и прямо-таки отказываются идти? У нее закружилась голова. Она потерла виски. Нет, она не может упасть тут, на эти плиты. Сейчас никак нельзя допустить такое. Нельзя! Она опять позвала Марту и вдруг услышала, как та бежит к ней. Наконец-то она обняла ее.

— Зачем ты встала? — спросила Марта.

— Ноги не держат. Отведи меня обратно, — она хотела было сказать «отведи домой», но нет у нее теперь дома.

— Еще бы, — сокрушалась Марта, сопровождая ее в обитель священника — ты ведь уже два дня ничего не ела, забыла разве?

Она привела Арианну на кухню, усадила за небольшой столик на середине комнаты.

— Держись, не упади! Сейчас придумаю, что бы тебе дать поесть.

Арианна уронила голову на руки, лежащие на столе, и проговорила:

— Ну разве это по-божески? Именно сейчас ему понадобилось уехать в Рим.

— Дорогая, ну как он мог заранее знать? Раз надо, значит, надо. Но падре вернется, вот увидишь. А сейчас сиди тут и не вставай, я постараюсь раздобыть немного хлеба. Пойду поищу дона Альберто.

До чего же заботлива Марта, какой у нее теплый, ласковый голос. Ох, не стало бы вдруг и ее, Арианна просто погибла бы. Нет, без Марты она не пережила бы всего этого. Ведь еще вчера — да, вчера, потому что прошло всего несколько дней, — у нее была счастливая семья, ее обслуживало много людей, она жила в роскошном особняке, имела уйму нарядов и драгоценностей и сколько угодно еды. Ах, если бы она могла поплакать, хотя бы немного поплакать.

Но ведь и сейчас немало семей, которые живут совершенно спокойно — спят и едят в собственных домах. И утром, когда у нее не было сил подняться, тоже где-то просыпались девушки, которые надевали нарядные платья, танцевали, пели, как и она еще несколько недель назад, хотя уже тогда вокруг на огромной территории шла война, гремели пушки, лежали в руинах разграбленные города, и тысячи солдат наводняли дороги и заполняли госпитали, где постоянно стоял сладковатый, тошнотворный талах гноя и крови. А толпы беженцев из сел и городов ковыляли босиком, оборванные, измученные, голодные, изможденные, лишившиеся последних сил, как обычно бывает, когда у людей уже не остается почти никакой надежды.

И в то же время в другом конце Ломбардии холмы сделались голубыми от мундиров хорошо откормленных французских солдат, сидевших на лошадях с лоснящейся от сытости шкурой.

Ах, если б только можно было убежать куда-нибудь подальше от Бьяндронно, от Ломбардии, от французской армии, от Милана!

Но она находится тут и должна подумать, чем наполнить вот эти желудки, которые требовали еды. Еды?! Скоро ее сын проснется и заплачет от голода. Отчего у желудка такая хорошая память? Отчего сегодня утром еще в полусне, еще прежде, чем вспомнить все, что случилось, ей так хотелось ощутить запах горячего молока и ароматных пирожных, изготовленных ее поваром? По утрам на стол в Милане подавали яблоки, молоко, пирожные, мед… Уж такие-то простые продукты всегда были в изобилии. Какая расточительность!