Шрифт:
Песцов крутил головой и смеялся.
– Оштрафовал он меня на десять трудодней, - сказал, смешливо щурясь, Конкин.
– А я ему вынул из кармана гривенник, отдал. В расчете, говорю, Игнат Павлович. По копейке на трудодень, ты больше и не даешь.
Все снова загоготали.
– А бронзовые кольца все ж таки отлил.
– Ты лучше скажи, как на Бутусова в суд хотел подавать?
– спросил Конкина Лубников.
– Я его Кулибиным обозвал, - стал услужливо пояснять Бутусов.
– Ну, пацаны и подхватили: "Кулибин, Кулибин!" Он так обиделся - жалобу в правление написал. В суд, говорит, подам. За оскорбление личности. Ну там ему шепнули: "Темнота! Кулибин - великий механик".
– А он?
– В район ездил...
– ухмыльнулся Конкин.
– В своей библиотеке неудобно справляться: а ну-ка врут? А потом жалобу, значит, забрал. Не возражаю, говорю, против Кулибина. Пусть мою кузницу и в квитанциях зачисляют на имя товарища Кулибина.
– Ну и как же?
– спросил, улыбаясь, Песцов.
– Волгин отказал. Много чести, говорит. Будь доволен, что пацаны из подворотни Кулибиным тебя зовут.
И снова хохот.
...Один раз ночью шли они с Волгиным домой. Неподалеку от правления, возле пятистенкой избы Торбы, гомонили мужики. А из раскрытых окон вырывались в дремотное небо свист и топот:
Эх, сыпь, Семеновна!
Подсыпай, Семеновна!
Неужели, Семеновна,
Юбка-клеш зеленая?
А потом нестройно, тягуче запели бабы:
Я одену тебя в темно-синий костюм
и куплю тебе шляпу большую...
Возле палисадника раздавались иные голоса:
– Что у них ноне - медовуха или самогон?
– Не-е! Спирту привезла Торба. На спиртозавод ездила...
– Намедни в магазине водку чайком назвала. Я ей, говорит, сроду не напиваюсь.
– И мужики с ними, вся компания.
– Вот живут, малина им в рот!
Говорили без осуждения, наоборот, иные с завистью, иные с восторгом.
Отойдя от палисадника на почтительное расстояние, Песцов спросил Волгина:
– Что у них за веселье?
– Да, наверно, курицу зарезали. Торба с фельдшерицей Бочаговой частенько гуляют. Мужики-то у них в колхозе не работают.
– А что ж они делают?
– Да так, все вокруг сельпо да школы околачиваются.
– Кто они такие? Рабочие или колхозники?
– Ни то ни се. В школе дрова рубят. Их Иван Бутусов, муж директорши, вроде при себе держит.
– И много у вас таких приблизительных колхозников?
– Всех не перечтешь. Они для блезиру работают в колхозе. А зарабатывают и на реке, и в тайге - кто плоты гоняет, кто корье пробковое заготавливает, кто клепку ясеня... Приспосабливаются. Жить-то надо. Мужики-то еще выкручиваются. А бабам туго.
– Давно уж не платите на трудодни?..
– Оно кому как. Вот бригадирам, учетчикам, охранникам платим. А теперь еще и механизаторам, звеньевым. Остальным прочим - нет. Не хватает. Ведь у нас одних охранников да объездчиков сорок человек.
– Кто у вас пьет? Больше все эти полуотходники?
– Да все пьют.
– От какого же богатства?
– Какое там богатство! Пьют из озорства... Чтоб не работать. Зерно воруют да самогон гонят.
– Но есть же охранники!
– Они сами и воруют.
– Так распустите их.
– Тогда и вовсе все растащат. Село большое, а поля-то аж до Уссури тянутся. Не-ет, избаловался народ. Работать не хотят. Лодыри...
– Но ведь им не платите?!
– Конечно, какая там плата...
– охотно соглашался Волгин.
– Какой же выход?
– Торговлю открывать надо.
– Сие, как говорится, от нас не зависит.
Все эти разговоры ни к чему не приводили. После них Песцов чувствовал себя вялым и раздраженным, как после снотворного.
"Откуда берется этот застой и равнодушие?" - думал он, глядя на размеренную жизнь супругов Волгиных. Он не слышал, чтобы они что-то обговаривали между собой, решали... Нет! Если и говорили, то каждый свое и не для каких-либо согласований, а просто так, по привычке говорить. Здесь нечего было обсказывать, объяснять друг другу. Даже обязанности по хозяйству были давным-давно распределены между ними и вошли в привычку. И даже ругань в привычку вошла. Каждое утро Марфа щепала лучину и ворчала на то, что полено кривое, но тем не менее Игнат приносил снова все такие же суковатые и мозглявые поленья. "Нетто это полено? Камень! Его долотом не возьмешь. Этим бы поленом да хозяину по башке, - ругалась Марфа, впрочем довольно мирно.
– Тоже хозяин!.." А этот хозяин сидел поблизости прямо на полу, тяпал табак и жаловался кому-то, глядя в угол: "А у меня, брат, опять под ложечкой свербит... Ну словно веретено проглотил..." И после таких жалоб по привычке выпивал кружку вечерошнего молока.
"Ну что за народ?..
– вопрошал Песцов.
– Ко всему привыкает, со всем сживается... Да выбери ты полено поровнее, много ли надо для лучин? Сходи, съезди, наконец, к доктору, узнай, что у тебя там за веретено сидит, и поставь на этом точку. Не тут-то было! Ему и "жисть не в жисть" без этих жалоб на веретено да на почку..."
Вечерами он подолгу не мог заснуть. Лежа на высокой перине, все думал о том, с чего же начинать, когда изберут председателем.
И вспоминалась ему в такие минуты Надя, едущая сквозь овсы на велосипеде с круглым зеркалом на руле. И уже не то наяву, не то во сне он видел, как клубились ее льняные волосы, как растягивались в улыбке ее потрескавшиеся от ветра губы... И он тянулся к ней, чтобы обнять, поцеловать ее, но перед ним вырастало до огромных размеров круглое зеркало и глупая рожа улыбалась ему оттуда.