– Ты чего? Не узнаешь, что ли?
– спросил Волгин.
– Песцов Матвей Ильич.

Надя наконец подошла, протянула руку:

– Здравствуйте! Значит, к нам в председатели?
– и еще более смутилась от ненужного вопроса.

– А что, не гожусь?

– Нет, почему же? Я не об этом думала...

– Выберут его, никуда не денется, - сказал Волгин.

"Она, конечно, знала, что я здесь, - думал Песцов, - но почему не пришла ни разу в правление? Или боялась смутиться на людях?"

Она сильно изменилась с весны и мало походила на ту, какой увидел он ее впервые в райкоме. Весеннее солнце и ветер словно продубили ее кожу на лице, и теперь резко выделялись обтянутые скулы да заострившийся нос. На лбу, на щеках, как глинистые пылинки, прилипли мелкие конопушки. И вся она казалась какой-то вытянутой в этих спортивных рейтузах. И шея теперь казалась слишком длинной и руки слишком худыми, особенно пальцы. И только глаза под белесыми выгоревшими бровями все так же поражали застойной синевой.

Песцов увидел на руле Надиного велосипеда большое круглое зеркало и, чтобы нарушить затянувшееся неловкое молчание, спросил:

– Откуда у вас эта штука?

– Сенька, шофер наш, из машины выдрал, - ответил за нее Волгин, - да преподнес ей любовный подарочек.

– Какой там любовный подарочек!
– вспыхнула Надя.
– Как вам не стыдно?

...К Песцову вскоре привыкли. Колхозники перестали его стесняться и часто отпускали при нем крепкие шутки по адресу односельчан. Он услышал, что налогового агента Ивана Бутусова зовут по-уличному "Ванька Клещ", бухгалтершу сельпо - "Торбой", плотника Бочагова - "Шибаком". И каких только прозвищ не было здесь! И свой "Колчак", и "Японец", и даже "Кулибиным" звали кузнеца Конкина. По вечерам, когда бригадиры собирались в правлении выписывать и закрывать наряды, возле правленческого палисадника на скамейках рассаживались мужики. И тут можно было услышать самые невероятные истории. Особенно отличался Лубников. Не раз, полускрытый сумеречной темнотой, Песцов слышал, как шли разговоры о его собственной персоне.

– Сказать вам по секрету, мужики... Ведь я ишшо с весны знал, что Песцов к нам подастся в председатели.

– Да ну?

– Вот те и ну. Помните, с первесны он был у нас? Так вот, зашел он в тот наезд ко мне на конюшню. Верховой езде поучиться. Ну я, конечно, ему: аллюра три креста и "шенкеля в бок". В момент все приемы показал. Он и признался. Решил, говорит, к вам податься. Надоело мне, там от одних прениев голова кругом идет. А тут самая верная жизнь. Взять хоть твою конюшню: лошадки скотина умная, бессловесная и дух от нее здоровый. Конечное дело - и поллитровку не грех.

– Будя врать-то, - оборвал его Егор Иванович.
– Может, он у тебя разрешение спрашивал?

– Разрешение не разрешение, а совет спрашивал.

– Х-ха! Да что ты знаешь? Что умеешь? Писать кнутом на спине у кобылы!

– Что умею?! Да если хочешь знать, Песцов меня своим заместителем назначит.

– Лошади не согласятся... Боюсь, не отпустят тебя, - сказал Егор Иванович под общий хохот.
– Где они еще найдут такого разговорчивого кавалера?!

Лубников пренебрежительно сдвигал на затылок свою замызганную фуражку и спрашивал нанайца Сольда как ни в чем не бывало:

– Ну ты, брат, расскажи-ка нам, как с учителем спорил о происхождении человека.

Моложавый, лет за сорок, нанаец с черными жесткими волосами, торчащими во все стороны, как иглы у ежа, смущенно улыбаясь, начинал всем известный рассказ:

– На курсах в Приморске был. Неграмотность ликвидировал. Учительница наша говорила на уроке: "Человек произошел от обезьяны". Зачем, думаю, так нехорошо говорит? Плохой зверь обезьяна, маленький, трусливый... В зоопарке видел. А человек храбрый, ничего в тайге не боится. Неправда это, думаю. Нанайцы говорят - от медведя произошел человек. Это верно, медведь - зверь сильный, хозяин тайги. Встал я тогда и сказал учительнице: "Почему так плохо говоришь о человеке? Как мог человек от обезьяны произойти? Маленький зверь обезьяна. Неправда это!" Она отвечает: "Это давно было, еще до ледников больших..." Много говорила - слова все непонятные. Не запомнил я их... Слушал я, слушал... "Понятно, Сольда, теперь?" "Понятно, говорю, один человек произошел от обезьяны, другой от медведя".

Все дружно засмеялись. Лубников хлопал рукою по коленке и плевал себе под ноги.

– Эй, Кулибин, расскажи, как кузницу сжег?

– А черта ль в ней, в кузнице!
– огрызался дед Конкин, оглаживая свою барсучью бороду.
– Одно названье и есть, что кузница.

Один по одному выходили из конторы правленцы и присаживались тут же на скамьях. Разговор становился всеобщим. Песцов часто и сам не замечал, как оказывался втянутым в эти бесцельные, как ему казалось, беседы.

– В самом деле, кузница у вас обгорелая какая-то, - заметил Песцов, вспомнив обуглившиеся, черные, точно покрытые растрескавшимся лаком, бревенчатые стены.

– Это вот мудрец - литейную из кузницы хотел сделать, да чуть под суд не пошел, - ответил Иван Бутусов, широкоплечий, скуластый мужик, кивая на деда Конкина.

– Мудрец не мудрец, а кольца отлил из бронзы, - ответил обиженно Конкин.

– И крышу сжег, - сердито вставил Волгин.

– Да ей и цена-то - грош.

– Как же это случилось?
– спросил Песцов.

Волгин начал неторопливо рассказывать, посмеиваясь. Конкин ревниво следил за ним, склонив голову.

– Задумал он кольцевые подшипники отлить. Смастерил вентилятор, слепил из глины форсунку наподобие ночного горшка, только горлышко узкое. Подладил ее снизу к горну, навалил кучу древесного угля и дунул. Уголья-то как пушинки разлетелись, искры в крышу. А крыша из щепы, что порох. В момент занялось и пошло рвать. Сбежался народ. А он крутится возле кузни, машет руками, как кочет крыльями, и кричит: "Граждане колхозники, не гневайтесь. По техническим причинам пожар произошел..." Затушили. Вошли в кузницу. Увидел я эту форсунку и спрашиваю: "Что это такое?" А он отвечает: "Это мое техническое изобретение". Эх, тут я и взбеленился. "Я тебя за такое пожарное изобретение, говорю, под суд отдам! Мы тебе трудодни платили, а ты изобретениями занимаешься... Работать надо, а не изобретать!"