"Уберите этот любовный подарок!" - кричал он. "Ну нет, - отвечала эта морда голосом Волгина.
– А что скажет Сенька-шофер?"

19

Надя стала выходить на работу в белой шелковой кофточке, в серой юбке и в светлых спортивных туфлях. И шаровары и синие резиновые тапочки бросила в сенях. В сумерках она появлялась в правлении и, разговаривая с Песцовым, старалась пересидеть всех посетителей.

Как-то они рассматривали посевные карты, изучали план полей.

– Рожь опять нас подвела, гектаров двести вымерзло, - поясняла Надя. А всходы яровых хотя и неважные были, но, я так думаю, их еще можно вытянуть. Надо что-то делать. Но не раскачаешь, не поднимешь никого.

– Мне одно только ясно: низкие урожаи не причина, а следствие, - сказал Песцов.
– Дело не в земле и даже не в удобрениях, а в равнодушии колхозников. Это просто бедствие, эпидемия!..

– Ну зачем же так? Равнодушие не антонов огонь... И вообще не болезнь. Это вроде засухи. Она от ветра зависит. Как зарядит один и тот же ветер дует и дует все в том же направлении. А оттуда только сушь да пыль. Ни капли дождя! Менять направление надо.

– Ну, я допускаю, что от этого урожаи страдают. Да ведь суть не только в урожае. А как быть с этим разбродом, с пьянством, с этой унылой серостью?

– Все идет от земли... Пока там нет порядка, не будет его и среди людей на селе.

– Может быть, оно и верно, да не утешительно, особенно для тех, кто здесь живет. Сколько вы прожили тут?

– Почти три года.

– Не сладко, поди?

– Всякое бывает.

– Глухомань.

– Вы еще не знаете, что это такое.

– У меня все впереди.

– Иногда мне кажется, будто мы выпали из какого-то состава. Вагоны в тупике...

– Вы просто устали.

Надя чуть заметно улыбнулась:

– Мне порой хочется почувствовать себя как-то по-новому. Словно переодеться во все другое, непривычное.

Она перехватила взгляд Песцова, скользнувший по ее белой кофточке, и неожиданно произнесла, глядя на свои загрубелые, красновато-бурые руки:

– Но вот эти перчатки не снимешь и не заменишь.

Наступила неловкая пауза; через минуту, глядя куда-то в темный угол, Матвей тихо сказал:

– Я вас понимаю... Одиночество - штука трудная.

"Да, несладко ей живется здесь. Бьется как рыба об лед - и все одна. Поддержать порой и то некому, - думал Песцов.
– Окончить институт, нажить ум, вкус приобрести... И бух! Как в заточение. В монастырь! Поля полями, дело делом. Но ведь у нее еще и глазищи вон какие. И губы не только ложку хотят целовать. Но куда пойдешь? В школе одни учительницы. В медпункте сестры да фельдшерицы. Опять бабы..."

Встречая Надю, Волгин и Семаков неизменно подшучивали насчет Сеньки-жениха. Надя отвечала раздраженно. И Матвей догадывался, что между ними существуют размолвки совсем иного характера.

Однажды днем Песцов застал ее в правлении спорящей с Семаковым. Тот, моложавый, краснощекий, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, размахивал перед ее лицом руками и говорил возбужденно:

– Нечего его агитировать. Он просто саботажник. Мы с ним по-другому поговорим.

– Как это вы быстро решаете!

– Что значит - вы? Мы - это правление.

– Чего это вы расшумелись? На дворе слышно, - сказал Песцов, входя.

– Ну ладно! Я пошла.
– Надя перекинула через плечо парусиновую планшетку и направилась к двери.

– Куда?

– Агитировать одного комбайнера. Не хочет на комбайне работать.
– Надя усмехнулась.
– Не выполняет решения правления.

– Он просто саботажник. Лодырь, - повторил свое Семаков.

– Да?
– Надя искоса взглянула на Семакова.
– А я все-таки схожу.

– Погодите, я тоже с вами, - Матвей вышел вслед за Надей из правления.

– Что это за комбайнер?
– спросил он ее на улице.

– Лесин по фамилии. Инвалид. Лет двадцать проработал в МТС трактористом-комбайнером, а осенью к нам пришел. Ну и обидели его. Трактора не дали. А теперь он в комбайнеры не идет. А уборочная не за горами.

– Как же это случилось?

– А так же, как все здесь случается, - с горечью ответила Надя.

Изба Лесина стояла с краю, на том порядке, с которого начиналось село. Изба большая, но уже заметно осевшая наперед. Она смотрела окнами в землю так, словно глубоко задумалась о цели своего существования. В левом углу почти пол-избы занимала огромная глинобитная печь, такая же старая, как сама изба. Печь тоже осела, только задней частью, и теперь похожа была на бегемота, разинувшего черную пасть. Под печью стоял высокий сруб из пожелтевшей, словно бронзовой, лиственницы - подпечник. Песцов еще не видел такой диковинной печи и с любопытством разглядывал ее.

За длинным непокрытым столом на широких скамьях сидела вся многочисленная семья Лесиных. Вместе с хозяином курила толстые цигарки сама Лесичиха - пожилая женщина с худым смуглым лицом. У молодой хозяйки на руках двое детей, за столом сидело еще трое ребятишек в коротких замызганных рубашонках; они раскрашивали нарисованные домики и деревья в невообразимые цвета.

– Здравствуйте, хозяева!

– Здравствуйте! Гостями будете.

Хозяин встал со скамьи и, сильно припадая на правую ногу, подал Песцову и Наде по табуретке. Сели. К Песцову подошла худая дымчатая кошка; она вопросительно смотрела на него и вместо мяуканья издавала какие-то скрипучие отрывистые звуки.