– Передовая линия. Фронт. Битва... Зачем эти громкие слова? Люди жить хотят, а мы им все суем борьбу, как на цирковом ковре.

– Хо-хо!
– Стогов как-то весело поглядел на Песцова.
– Вы, теперешние, не любите громких слов. А для нас, Матвей, это не просто слова, - это годы борьбы, крови, нервов. Это святые слова.

– Да дело-то не в словах...

– Ну ладно, не задирайся. Готовься к бюро - выдвигать будем.

– Пока!

Песцов вышел из райкома, когда уже стемнело. Лил сильный дождь. Но Матвей, не обращая на это никакого внимания, шел домой напрямки, задами, без разбора месил грязь и давил сапогами лужи. "Нет, батенька, не по любви ты меня посылаешь, - думал Песцов.
– Хлопотно тебе становится со мной... Вот в чем загвоздка. Да и мне не сладко... Лучше разойтись друзьями, по делу..."

Только теперь Матвей почувствовал сильную усталость; спина ныла, и словно кто-то неприятно оттягивал в стороны лопатки; ноги отяжелели; он постоянно оскользался, нелепо взмахивал руками и, несмотря на дождь, вспотел. Ему хотелось в жарко натопленную комнату, раздеться, шлепать по чистому полу босыми ногами, выпить водки и развалиться на широкой кровати, на прохладных, чистых, с хрустом простынях.

Он подошел к своему дому, нащупал в темноте замочную скважину и открыл дверь.

Пустующие комнаты его холостяцкой квартиры были пугающе неприютны, словно увидел он их впервые: узенькая железная койка, покрытая серым солдатским одеялом, голый диван, ворох газет на полу... У него была скверная привычка - бросать просмотренные газеты на пол и не убирать неделями. Он долго стоял у порога и вдруг остро почувствовал одиночество; и такая тоска подкатила к самому горлу, что дышать трудно стало. Он растворил окно и начал собирать газеты: "Хоть печку затоплю - все веселее с огоньком будет..."

17

Через неделю, июньским погожим утром, Песцов укладывал свой нехитрый багаж в райкомовский "газик". Всего-то было два потертых фибровых чемодана, зеленый охотничий рюкзак да ружье в чехле. На машине можно было добраться только до переправы, а дальше придется ехать километров двадцать по таежной дороге на телеге. Уложив багаж на заднем сиденье, Песцов посмотрел на прикрытые ставнями окна, на опустевшую избу, где он прожил почти три года, и невесело подумал: "Как берлога... Хозяин вылез - и все мертво. Шатуном живу, бродягой".

Он круто повернулся и крикнул шоферу:

– Трогай! Чего ждать!

Шофер нажал на стартер, и "газик" тронулся, набирая скорость. Ветер ворвался в щель под приподнятое смотровое стекло, надул рубахи на Песцове и шофере, сразу сделал их толстыми и горбатыми.

– Смотри, кажется, сам идет, - сказал шофер, кивнув головой в сторону высокого пешехода, идущего навстречу обочиной дороги.

– Ну-ка останови!
– приказал Песцов и вылез из машины.

К ним приближался Стогов в расстегнутой белой рубашке, с толстой суковатой палкой в руке.

– Быстро ты уложился, - сказал он, здороваясь.
– А я думаю, что за сборами тебя застану. Вот, решил пройтись до твоей хаты. Моционю, брат. Одышка донимает, да и нога расшалилась. Вчера пришел к врачу, он спрашивает: "Что с ногой-то?" - "Да, говорю, наверно, старость подходит". А он посмотрел на меня и выпалил: "Она уже подошла". Вот и пришлось прихватить палку, чтобы от старости отбиваться.
– Стогов громко засмеялся.

Песцов скупо улыбнулся.

– М-да, - неопределенно произнес Стогов, и его широкое рыхлое лицо сделалось озабоченным.
– Матвей, ну-ка на минутку отойдем!
– Он взял Песцова под руку, отвел на несколько шагов от машины.
– Жене-то не звонил перед отъездом?

Песцов вскинул голову.

– Зачем?

– Ну...
– Стогов неопределенно покрутил ладонью.
– Хоть бы развод запросил.

– Запрашивал.

– А что она?

– Говорит, не время, - Песцов невесело усмехнулся.
– Диссертацию готовится защищать... Потерпи, говорит, до осени.

– Ты вот что, Матвей, примешь там дела и до уборочной махни-ка недели на две в город, а? Может быть, и столкуетесь с ней... Сойдетесь. Мой шофер подбросит тебя от переправы до станции... Только позвони.

– Зачем вам это нужно?
– Песцов печально глядел на Стогова.

– Не мне это нужно, а тебе. В колхоз едешь.

– Спасибо за внимание.

– Ишь ты, какой гордый! Ну, как знаешь. Присматривайся к колхозу. На твои выборы сам приеду.
– Он подал Песцову мясистую ладонь.

– Мишка!
– крикнул Стогов шоферу.
– Матвея Ильича с ветерком доставь, чтоб в горле щекотало.

– Есть, чтоб в горле щекотало, Василий Петрович!

Песцов сел. "Газик" сорвался с места, точно нетерпеливый рысак, разбрасывая засохшие комья грязи.

– Тише ты, разбойник!
– погрозил палкой Стогов вслед машине.

– Это он только для острастки машет, - озорно улыбаясь, говорил Миша Песцову.
– А сам любит, когда я так срываюсь... Старик что надо...

Немного помолчав, Миша стал развивать свою мысль:

– Я его за что ценю? Вот приедем с ним в колхоз. Он первым делом скажет: "Накормить моего шофера!" А я от себя добавлю: "И поднести!" И полный сервис, как говорят в Америке. Про вас я ничего не скажу, потому что вы ездите один... Сами водите. А вот поедешь с Бобриковым, он не то что шофера покормить - сам не сядет, когда его приглашают: "У меня все при себе... С собой..." Вынет из портфеля газетный сверток, отвернется и мусолит какую-нибудь обглоданную куриную ногу. Да еще поучает: "Первое дело в человеке - это неподкупность..." А по-моему, такое дерьмо и подкупать никто не станет.