– О.
– Мои глаза округляются.

Это слишком. Он слишком идеален.

Слава богу, я уезжаю.

Затем, обхватив меня широкой рукой за талию, Чарли притягивает меня к себе и целует. Мой язык скользит по его языку, и из его горла вырывается рычание, его большие ладони обнимают мое лицо. Он крадет мой воздух, мои чувства, и я упиваюсь им.

Всю свою жизнь я задавалась вопросом, где буду находиться, когда мое сердце сделает последний удар. Если я буду здесь, в объятиях Чарли, этого будет более чем достаточно.

Это будет все, что мне нужно.

Потому что мой милый ковбой владеет моими сердцем и душой.

Со стоном Чарли отстраняется.

– Уроки, - произносит он сдавленным голосом, и я провожу рукой по его каменной груди.
– Если ты хочешь ездить верхом до конца лета, я научу тебя.

– Научишь?

– Да, - ворчит он, обхватив мою щеку грубой ладонью.
– Но ты должна двигаться медленно и слушать меня. Его кадык дергается, на лице появляется беспокойство.
– Я серьезно, Руби. Ты можешь пострадать…

– Я буду делать все медленно. Обещаю.
– Его предложение так много значит для меня, потому что я знаю, как ему тяжело.
– Я буду слушать. Я не пострадаю. Ты будешь рядом, чтобы уберечь меня.

Мышцы на его челюсти подрагивают.

– Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, Подсолнух.

От этого прозвища, от глубины, от защитных ноток в его голосе у меня по коже бегут мурашки.

Я провожу пальцами по его бороде.

– Ты отправишь меня в Калифорнию ковбойшей.
– Я говорю это шутливо, но по его лицу проносится грозовая туча. Его хватка на мне усиливается.

– А ты?
– спрашиваю я.

– А что я?

– Ты так и не рассказал мне о своем плохом поступке.

– Я расскажу тебе позже.
– Пронзительные голубые глаза осматривают горизонт, и он кивает на черные тучи в небе.
– Нам пора возвращаться.

Я киваю, но не двигаюсь с места.

Любуясь красотой ручья и гор вдали, я понимаю, что это идеальное место для фотографии. Идеальное место, чтобы заставить подписчиков ранчо «Беглец» захотеть пожить тут.

Мой взгляд останавливается на Чарли, и меня словно пронзает током, когда он одаривает меня одной из своих неохотных кривых ухмылок.

Заставь их полюбить ковбоя.

Я улыбаюсь, прикасаясь кончиками пальцев к своему бешено бьющемуся сердцу.

И я чувствую это, по-настоящему чувствую, что этот мужчина делает со мной.

– Подожди. Мы можем сфотографироваться?
– спрашиваю я, опустив ресницы.
– Для ленты.

Чарли медленно кивает, неожиданно выглядя застенчивым мальчишкой.

– Ты скажи мне, дорогая. Что мы должны сделать?

– Поцелуй меня, - выдыхаю я, и сердце разрывается в груди.
– Ты будешь ковбоем. А я буду девушкой, уезжающей в закат.

Его глаза пылают.

Затем его мускулистые руки обхватывают меня, прижимая к груди. Я устраиваюсь у него на коленях, освобождая руку, чтобы поднять камеру повыше. Наши глаза встречаются, а затем Чарли целует меня. Между нами полыхает жар, и я прижимаюсь к нему.

Я делаю снимок.

И прямо здесь, на берегу ручья, я влюбляюсь в Чарли Монтгомери.

Глава 26

Чарли

После долгого дня, проведенного за покупкой мешков с кормом и в ожидании, пока в городе починят седло, я возвращаюсь на ранчо. По радио играет старая песня в стиле кантри, пока я веду свой старый грузовик по извилистым проселочным дорогам. Я бросаю взгляд на ковбойскую шляпу из оленьей кожи с голубой лентой, повязанной вокруг тульи, лежащую на пассажирском сиденье. Подарок для Руби. Этой девушке нужна чертова шляпа. Хотя мне нравятся веснушки, которые появляются на ее переносице, когда она немного загорает, я не хочу, чтобы она обгорела.

Я проверяю время и жму на газ. Уже больше, чем мне хотелось бы, ближе к шести часам. Я надеялся закончить кое-какие дела на ранчо, но сейчас все, чего я хочу, - это заключить Руби в свои объятия.

С тех пор как мы ездили к ручью на прошлой неделе, она стала неотъемлемой частью моей повседневной жизни.

По утрам она вместе со мной пьет кофе на кухне. Мы говорим о планах на день, затем проводим время с лошадьми. После этого мы расходимся по своим делам. А вечером мы встречаемся снова.

Я не знаю, о чем я думал, предлагая научить ее ездить верхом. Глядя на ее широко раскрытые от удивления глаза и слушая ее заливистый смех рядом с лошадьми, у меня в горле постоянно стоит комок. Верховая езда вызывает улыбку на ее лице, и я готов из кожи вон лезть, чтобы она там оставалась всегда.

Или, может быть, я эгоистично хочу удержать ее на ранчо.

Даже если мне страшно видеть ее верхом на лошади.

Но это то, что нужно ей, а если быть честным, то это то, что нужно мне. После Мэгги, у меня уходят все силы на то, чтобы смотреть, как женщина садится на лошадь.