Я был уверен, что она расплачется и уйдёт. Вернётся в свою идеальную жизнь с богатыми родителями, шикарной квартирой, талантами, перспективами, поклонниками…

Марго же лишь на несколько секунд прикрыла глаза, а когда снова распахнула их, я понял, что именно она скажет.

– Ваня, там, в тайге, тебе будет лучше со мной, чем без меня. Я всему научусь и стану тебе опорой. А мне… мне здесь без тебя совсем невозможно.

Она не произнесла слова «любовь», но я никогда в жизни не чувствовал, чтобы меня так сильно любили. Кто способен отказаться от такого?

Через месяц мы поженились.

3 марта 1999 года

21:30

Я никогда не хандрил осенью. Дожди, серость, ветра наполняли меня лишь одним: нетерпеливым ожиданием зимы, хрустящего снега, освежающего морозца. А вот весной я раскисаю. Иногда, в самые тяжёлые дни, такие, как сегодня, когда я, ослеплённый солнцем до умопомрачения, дезориентированный и ни на что не способный, мечтаю лишь о том, чтобы поскорее наступила ночь, ко мне приходят воспоминания о ней.

Маленькое худое тело. Скулы, ключицы и колени. А ещё глаза – горящие, как чёртовы угольки, да губы – тонкие, дрожащие. Это случилось всего однажды, в адскую грозу, когда я встретил её совершенно мокрую и вдрызг пьяную на улице, в двух кварталах от дома. Марго с родителями уехала на дачу, а эта пигалица осталась под предлогом экзаменов, и какая-то жуткая случайность свела нас в тот штормовой вечер.

– Инесса?

Я шёл в магазин за водкой – бутылка кончилась, и Серёга уснул на диване у меня на кухне, а я пошёл за догоном – и тут она. Шлёпает босиком по лужам, держа в руках босоножки на огромных каблуках. Обернулась, узнала меня, улыбнулась во весь рот, и я понял, что она тоже немало выпила. Подошёл ближе, подхватил под локоток и повёл в сторону дома. В таком виде – юбка едва доставала ей до лобка – она могла далеко не уйти.

Дождь уже перестал, но за высотками ещё вспыхивали зарницы, освещая вечернее небо неоновыми вспышками. Мир был нереальным, как в кино. Я поднялся за Инессой в квартиру, зашёл в ванную, вытерся полотенцем, посмотрел в зеркало на свою рожу – перекошенную, чужую – вернулся в коридор, чтобы уйти. Но она подошла, обняла сзади и попросила:

– Останься. Она никогда не узнает, клянусь. А я хочу почувствовать, хотя бы на несколько минут, то, что чувствует она.

И я остался.

Я отшвырнула тетрадь, словно она превратилась в гремучую змею. Зажмурилась, чувствуя, как из глаз брызнули слёзы. Едкие, словно кислота. Они разъедали не только кожу, но и душу. Внутри всё переворачивалось, словно меня вот-вот вывернет наизнанку. Опять эта боль.

– Будь ты проклята! А-а-а!

В бешенстве заколотила кулаками по одеялу. Я увидела её худое лицо со смуглой кожей, лихорадочно горящие глаза, сухие губы, дым сигареты как ореол вокруг головы. Она была притягательна даже пьяной. Но она губила всё, к чему прикасалась.

Мама, нежная отважная красавица, не заслужила такого. Любимый мужчина и родная сестра! Господи, да меня тошнило от одной мысли. Главное, что она так и не узнала об этом. Лучше жить во лжи, чем носить в себе подобный кошмар. Никогда, никогда она не сумела бы справиться со столь жутким предательством.

Я вскочила с кровати, подбежала к окну и начала орать, словно отец мог меня слышать.

– Как ты мог? Предатель! Лжец! Слабак!

Потом обернулась, пнула валявшуюся на полу тетрадь так, что она отлетела в угол. Я выскочила на крыльцо, в мороз, без верхней одежды, в чём была. Пробежала несколько метров, увязла в снегу и прокричала в сторону стоящего стеной леса:

– Ненавижу! Ненавижу тебя!

Глава 4. Марго

Зима выдалась тёплой – температура ни разу не опускалась ниже тридцати градусов, но снежной – я не переставала махать лопатой. К марту вокруг домика образовался снежный вал высотой метра в два и четыре узкие, прорубленные в плотном сугробе дорожки до курятника, мастерской, бани и туалета. В моей жизни ничего не менялось, и я с благодарностью принимала такой порядок вещей. У меня была еда, дрова, свечи, книги и компания в виде Джеммы, Ириски и Карамельки. Размеренность и предсказуемость – каждый день шёл по одному и тому же кругу – не сводили меня с ума, а напротив, придавали сил, успокаивали, заземляли.

И только отцовская тетрадь по-прежнему валялась в углу, под кроватью, зарастая пылью. Я держала обещание и не притрагивалась к ней.

Всё изменилось в день весеннего равноденствия, когда ночь начала сокращаться, а день увеличиваться.

Мне показалось, что, пережив эту зиму в полном одиночестве, я стала сверхчеловеком, не ведающим страха и сомнения, не подвластным соблазнам и слабостям. Что мне до простого смертного, способного опуститься до измены, даже если это мой отец? Я почувствовала себя выше его. И, конечно, была наказана за гордыню.