– Спите спокойно.

И поспешила уйти, потому что здесь больше не было мирно. Вокруг колыхалось острое, свежее, не успевшее остыть и выветриться горе. Убегая, я слышала, как, возмущаясь моей трусостью, зашелестели на ветру листья осин.

Стоило исчезнуть страху голодной смерти, на меня, как шакалы из-за кустов, накинулись воспоминания. Они застигали врасплох, запускали острые зубы в мягкую плоть, рвали на части.

Насмешливый взгляд чёрных глаз, кривоватая улыбка, чёлка на пол-лица. Егор выпрыгивал передо мной как чёрт из табакерки, подшучивал, издевался. И я начинала видеть себя нынешнюю его глазами: в поношенном платье, из которого я давно выросла, в резиновых тапочках, с грязными от земли руками, пропахшую рыбой и хозяйственным мылом. Разве мог он жениться на такой девушке?

Его предательство было лишь вопросом времени. Я ненавидела его за всё, что он сделал, но ещё больше ненавидела себя. Порой, падая в кровать, едва живая от усталости, я закрывала глаза в надежде тут же провалиться в сон, но видела только одно: его лицо, руки, улыбку… В груди начинало жечь, я металась по постели в попытках найти удобную позу и засыпала только под утро, измотанная постоянной борьбой.

На следующий день я клялась больше не вспоминать о жизни в городе, Егоре, Инессе. Но всё повторялось. Я не могла ни забыть, ни простить.

Однажды, забравшись далеко в лес с корзиной грибов, я увидела золотую прядь в листве берёзы, подошла ближе и убедилась, что это не надломленная ветка, а знак приближения осени. В груди что-то расправилось, встало на место, и я задышала свободнее. Неужели лето закончилось? И я смогла прожить целых три месяца в полном одиночестве? Это было удивительно и в то же время смутно знакомо, словно когда-то подобное уже случалось со мной.

Родители так и не вернулись.

Я часто думала о том, что видела в осиновой роще. Это место одновременно притягивало и пугало меня. Оно больше не было средоточием светлой грусти и покоя, там поселилась тоска – густая, холодная и тёмная, как болотная жижа. Иногда я помимо воли обращала взгляд в ту сторону, словно надеясь издалека увидеть что-то, что не смогла разглядеть вблизи. Но Совиный холм, теперь укрытый снежными заплатками, словно стёганым покрывалом, надёжно скрывал от моего взора рощу. Рощу, которая превратилась в кладбище.

Наступивший ноябрь сделал меня медлительной и задумчивой. По утрам я вставала, выпускала Джемму на улицу и снова ныряла в постель, не желая начинать ежедневную круговерть. Зачем топить печь, готовить еду, читать книги? В чём смысл моего существования? Можно просто перестать двигаться и уже через пару дней замёрзнуть насмерть. Никто не заметит моего ухода.

Кроме несчастной дворняги. Она уже царапала дверь снаружи и нетерпеливо подвывала, требуя завтрака. Я не могла её бросить, поэтому скидывала одеяло, засовывала ноги в стоптанные войлочные тапки и шла на зов, чувствуя себя древней старухой.

К вечеру накатывала тоска. Я зажигала несколько свечей или керосиновую лампу, забиралась с ногами на заправленную кровать и читала, точнее перечитывала какую-нибудь книгу. За окном было темно и холодно, но, если небо прояснялось и выходила луна, тонкий слой снега, как разлитое по столу молоко, подсвечивал двор, разбавляя ночной мрак. Я не чувствовала страха, только тоску по человеческому голосу и тёплому прикосновению.

Кто-то продолжал делать мне подарки. Иногда я находила на крыльце свежую дичь или рыбу, а однажды обнаружила баллон с газом, в точности такой, каким пользовалась сама. Я даже знала, в каком магазине Белокурихи он продаётся. Но ни одного следа на снегу. Незнакомец был предельно осторожен.

Как-то вечером после ужина я гремела грязными тарелками и кастрюлями и по привычке разговаривала с Джеммой.

– Ты когда-нибудь бывала в квартире? Настоящей городской квартире с ванной, унитазом, раковиной? Нет? А я бывала. Я даже жила в такой. Целый год. Знаешь, что мне больше всего там нравилось? Водопровод. Достаточно одного движения руки, чтобы из крана потекла горячая вода, представляешь? И не надо возиться с тазами и вёдрами.

Вдруг Джемма повернула голову к двери, прижала уши и глухо зарычала. Снаружи кто-то был.

Я инстинктивно огляделась, ища оружие. Ружья у меня не было, только охотничий нож, которым я сносно владела, но если там человек – смогу ли я применить его?

Стараясь не скрипеть половицами, я прокралась к двери, попутно прихватив с комода нож, фонарик и задув свечи. Прислонилась ухом к толстому деревянному полотну. На улице мело. Я знала, что ничего не услышу среди стонов раскачивающихся на ветру сосен.

Дернув за ручку, я распахнула дверь. Ветер швырнул мне в лицо снег и ослепил. Проморгавшись, я нашла на крыльце тушку убитого глухаря. Тёмное оперение ещё не успело засыпать – птицу явно положили сюда только что. Боковым зрением уловила какое-то движение: тающий в сумерках силуэт среди стволов деревьев. Джемма рванула за ним, и я не выдержала, побежала следом, но через минуту потеряла обоих из вида.