Сердце дрогнет и замрёт на миг, и тут же из двери, пригнув голову, выйдет мама – высокая, тонкая – вытрет руки о фартук, сощурит глаза, ахнет и раскроет объятия. Я брошусь к ней, прижмусь ко впалой груди, сожму хрупкие косточки, вдохну запах горячего хлеба, хозяйственного мыла и почувствую, как сила наполняет каждую клеточку тела. Боковым зрением примечу отца, вынырнувшего из-под веток ели. Такого же сильного и мощного, как и раньше. Он подойдёт ближе…

– Олеся!

Я вздрогнула от неожиданного оклика. Господи, я не заперла дверь! И тут же увидела Егора. Он стоял посреди торгового зала, слегка покачиваясь. Чёрное пальто распахнуто, голова не покрыта. Волосы мокрые от снега.

Егор сделал неуверенный шаг вперёд, и я уловила сладковатый запах перегара. Теперь я хорошо знала, как пахнет от человека, который выпил много шампанского или коньяка. Но это не имело значения. Ничего не имело – кроме того, что он пришёл.

– Я не могу так больше, – с усилием, словно ему приходилось выдавливать из горла каждое слово, произнёс Егор. – Не могу без тебя. Ты ведьма, что ли? Скажи честно. Зачем я тебе? Зачем тебе такой лузер? Правильно сделала, что послала меня к чёрту, но почему не оставишь в покое? Зачем снишься каждую ночь? Зачем лезешь в душу? Я не хочу больше думать о тебе! Отпусти меня. Или спаси.

Я молчала, не в силах поверить, что он говорит это. Бег крови по венам ускорялся с каждой секундой.

– Прости! Я поступил ужасно. Это против правил, против этики. Я, подлец, подумал: уж она-то не подаст в суд! – Из него вырвался сухой смешок, как будто ветка треснула в лесной чаще. – Я дурак, Олесь. У меня была неделя, чтобы положить шефу на стол по-настоящему классную историю. Не меньше чем на пятьсот комментариев. А иначе я бы вылетел из редакции.

Ладно, это не оправдание. Когда статья вышла, я купил бутылку коньяка, сел дома перед ноутом и читал каждый комментарий. Мы с тобой собрали полторы тысячи. Можешь представить? Я пил и читал. И мне становилось всё гаже и гаже. Они как будто пальцами в тебя тыкали, словно ты обезьяна в клетке. И ржали. Всем же насрать – на статью, на тебя, на меня, лишь бы слово своё поганое вставить, лишь бы отметиться, наследить. Вот он я, смотрите!

Мне писали коллеги из Москвы, просили твой контакт. Я не дал. Ни одной суке не дал! Я подумал, что должен тебе это сказать. Ты – чистая, светлая. Моя эльфийка. К тебе никакое дерьмо не прилипнет.

Егор перестал шататься. Замер. Руки безвольно повисли вдоль тела, и только лицо, бледное, пьяное, с тёмными глазами, было обращено ко мне, как будто он ждал приговора.

Всё, пережитое за последний месяц, растворилось. Я слышала, как в ушах стучит ток крови. Он пришёл. Пришёл. Пришёл. Пьяный, слабый, сердитый, побеждённый. Мой. Голова закружилась, и я, словно ступая по облакам, подошла ближе, так, чтобы почувствовать за перегаром его запах, тот, который любила: морской, свежий. Когда он коснулся моих ноздрей, я поняла, что ничего не хочу сильнее, чем прижаться к его груди и поцеловать в шею.

– Давай я отведу тебя домой, – наконец предложила я. – Тебе надо выспаться, а завтра…

– У нас будет завтра?

– Будет.

Егор закрыл глаза, и я увидела блеснувшую на его ресницах слезу.

Я закрыла магазин, проводила его до квартиры, уложила в постель, а когда вышла из подъезда, почувствовала, как горячо и сильно бьётся сердце. Ни снег, жалящий лицо, ни ветер, сдувающий капюшон с головы, ни ледяной мрак вокруг не могли остудить внутреннего жара. Я улыбалась, а в голове звучали его слова: «Я люблю тебя. Забудь это. Потому что я повторю это снова, когда буду трезвым. Я люблю тебя».

После этого разговора Егор начал вести себя по-другому. Держал за руку, обнимал, целовал в щеку и ничего больше. Он боялся снова совершить ошибку, спугнуть меня, но как бы ни старался, загнанная глубоко внутрь страсть прорывалась наружу дрожью пальцев, сбивчивым дыханием, блеском глаз.

Мы стали больше разговаривать. О прошлом и будущем. О мечтах и планах. О том, что важно. Егор сплетал слова в истории так умело, что, заслушавшись, я не замечала времени и верила всему, что он говорил.

– Мне иногда кажется, что наши жизни похожи. – Егор щёлкнул пультом, и телевизор погас. – Мы оба мечтали жить не так, как наши родители, хотели чего-то большего.

Мы сидели на полу в его гостиной, обложившись диванными подушками. Рядом валялась пустая коробка из-под пиццы, стояли стаканы, бутылка из-под «Колы». Только что мы смотрели «Покровские ворота», я ещё чувствовала лёгкое щекотание смеха в горле и след улыбки на губах, а Егор уже говорил о чём-то серьёзном. Я с любопытством взглянула на него.

– Представь себе рабочий посёлок, – продолжил он. – Усталые девятиэтажки, потрёпанные хрущевки. И поля, поля кругом. Плоская, безрадостная картинка. Сколько себя помню, всегда хотел уехать оттуда. Но родители упёрлись: тут есть работа, не пропадёшь. Оба от звонка до звонка оттрубили на электродном заводе и того же желали мне. Какой университет? Какая карьера? Сиди и не рыпайся. А я рыпался.

Решил поступить на журфак. Надо мной ржали все: от отца до соседского полоумного деда. Но я не сдавался и, чтобы достичь цели, распределил всё время между двумя вещами: зарабатыванием денег и учёбой. Они были неразрывно связаны. Я собирал цветмет, помогал разгружать товар в магазинах, устанавливал «Винду» знакомым, разносил газеты по почтовым ящикам, чем только ни занимался. Каждую копейку откладывал – надеялся, что скоплю на платное обучение, если вдруг не поступлю на бюджет.