– Вот же чудо лохматое! Ты так и не ушла?

Худая и резвая дворняжка увязалась за мной на выходе из города и проводила до самого дома. Я была уверена, что она испарится так же внезапно, как появилась, но нет, псина крутилась поблизости и всячески выражала радость от моего присутствия. Разве так бывает, чтобы собака сама выбирала себе хозяина? Да и откуда вообще она взялась?

Невольно улыбнувшись, я пошла к домику и устало присела на верхнюю ступеньку крыльца. Ноги и руки гудели от напряжения. За год жизни в городе я совсем отвыкла от физических нагрузок, и двадцать пять километров пешком чуть не убили меня. А ведь я всего лишь купила двух куриц и немного продуктов. Сколько ещё раз мне придётся туда сходить? Жаль, нельзя заказать доставку.

К деду Матвею я тоже зашла. Он странно покосился на меня и, пожевав седые усы, гулко пробасил, что уж пару лет как Ивана не видал. Я так ничего и не узнала.

Из размышлений меня вырвало короткое «гав». Дворняжка села чуть поодаль, словно не хотела показаться навязчивой, но смотрела прямо на меня и явно чего-то добивалась.

– Ты хочешь есть?

Она подскочила, завиляла хвостом.

Вздохнув, я пошла в дом, открыла только что купленную банку тушенки, выложила мясо в миску и поставила у крыльца. Через минуту она была вылизана до блеска.

– Молодец. Я пошла спать. А ты иди домой. У тебя же есть дом?

Я присела на корточки и потрепала её по голове. Странное существо.

Я назвала её Джеммой, как героиню «Овода» Лилиан Войнич, романа, который обожала с детства, и над которым рыдала каждый раз, когда перечитывала. Ей сразу понравилось это имя. Белая, с чёрными пятнами по бокам, мягкими шелковистыми ушами и влажным носом дворняжка постоянно держалась поблизости, но вела себя со сдержанным благородством, как будто не я стала её хозяйкой, а она присматривала за мной. Что ж, может, так оно и было.

За последние два дня я дала имена трём живым существам: двум курицам и одной собаке. Меня тревожило ощущение возросшей ответственности – теперь нужно было кормить не только себя, но и их. С другой стороны, я радовалась, что моё одиночество закончилось. Осталось только дождаться возвращения родителей.

Скоро я перестала бояться голода. Карамелька и Ириска исправно несли яйца, Речушка делилась рыбой, а на огороде взошли картошка, морковь, лук, кабачки. Когда же рядом с крыльцом пышными тёмно-бордовыми шапками расцвели любимые мамины пионы, я почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Аккуратно срезав четыре самых красивых цветка, я зарылась носом в их атласные лепестки и закрыла глаза. Каждый июнь последние семь лет, за исключением прошлого года, я повторяла один и тот же ритуал. Полюбоваться распустившимися пионами, срезать четыре, обогнуть Совиный холм и оказаться в небольшой осиновой рощице, где похоронен брат. Смахнуть с крошечной могилы прошлогодние листья, положить на неё цветы и рассказать о своей жизни.

Я никогда не ходила туда вместе с мамой. Боялась не вынести вида её тягучего, затаённого горя. Для меня младший брат превратился в ласкового и озорного духа, стал светлячком, который летает между тонких серых стволов, играет с бабочками и подпевает птицам. Мне до дрожи хотелось спросить у мамы, успела ли она дать ему имя, но я так и не осмелилась. Поэтому придумала его сама.

– Привет, Санечка, это я.

Утро было влажным, душистым. Я шла по узкой тропинке, чувствуя, как ноги становятся мокрыми от росы, и вдыхала тонкие ароматы леса. Так пахнет только на рассвете, когда мир, просыпаясь, наслаждается своей красотой и дышит свежестью.

Оказавшись в осиновой роще, я сделала несколько шагов в сторону земляной насыпи и невысокого, мне по пояс, деревянного креста. Резко остановилась, как будто меня парализовало. Моргнула раз, второй, не в силах поверить в то, что вижу.

Рядом с крестом брата возвышался ещё один. Он покосился, словно был воткнут в землю наспех и недостаточно глубоко. Две деревянные перекладины связаны бельевой верёвкой. Ни камней, ни цветов, ни украшений.

Мышцы вмиг ослабли, и пионы выпали из рук, рассыпавшись по земле. Сердце забилось где-то в горле. Сильно, глухо. Сознание попыталось зацепиться за реальность, но свет померк.

Очнулась я, лёжа на боку. Ничего не болело. Руки и ноги двигались. Мышцы не затекли. Судя по солнцу, я провалялась в отключке всего несколько минут. Что это было? Обморок? Сердечный приступ?

Медленно встала на четвереньки. Потом в полный рост. Отряхнула ладони и колени. Мне не привиделось. Впереди, в жидкой тени осин по-прежнему темнели две могилы. Одна принадлежала моему умершему при рождении брату, а вторая…

«Три креста. И ни на одной не написано имя. А знаешь почему?»

Я тряхнула головой. Сон и реальность, абсурд и здравый смысл смешались в причудливую картину, как на полотнах Дали. У меня не было сил отделить одно от другого.

Подобрав упавшие пионы, я положила на каждую могилу по два цветка.