Но Глебу нельзя было отказывать, неважно, пьян он или трезв. Рывок за волосы, толчок, и вот я уже лежу на полу, пытаясь не завыть от боли. Время пять утра, соседи спят. Разбужу. Какого чёрта я думала об этом? Он выругался, пнул меня и упал на кровать. Пнул сильнее обычного. Живот скрутило от боли. Я доползла до телефона, глядя, как по паркету за мной стелется кровавый след, и вызывала скорую. Открыла дверь и отрубилась. А когда очнулась в больнице, поняла, что в матке пусто.

Глебу за это ничего не было. Ну как ничего… Ровно через три дня он разбился в лепешку на мокрой трассе вместе со своим «геликом». А я, видишь, стала наследницей. И бизнеса, и пьянства, и злобы.

Снова стук бутылки о зубы. Глоток.

Я молчала. Вот то, чего боялся отец, от чего бежал. Он не хотел, чтобы мы жили так, чтобы даже соприкасались с таким миром. В эту минуту я поняла его лучше, чем когда-либо.

– Ты не моя дочь, но иногда мне кажется…

Инесса оперлась руками на диван и кое-как поднялась.

– Спи. – Шмыгнула носом и пошатываясь вышла из комнаты.

Я уткнулась лицом в подушку и заплакала. Только бы она не услышала.

«Мам, мне здесь не нравится. По вечерам город похож на яркую разноцветную картинку, но большую часть суток он серый, шумный и вонючий. Некоторые люди вызывают у меня желание убежать, спрятаться. А ещё иногда внутри возникает болезненное ощущение, похожее на спазм в желудке, которое не предвещает ничего хорошего. Как будто я перехожу бурную реку по сколькому бревну и вот-вот упаду. Что-то случится. Но тогда я думаю об Инессе и Егоре. Их нельзя бросать. Я должна быть рядом».

Глава 5. Кладбище

Почему родители решили поселиться в лесу, я могла только догадываться. Долгое время я думала, что так живут все люди, но позже поняла, что мы не такие, как все. Вокруг не было никого, с кем можно было бы себя сравнить, а те, кто заглядывал в нашу избушку – охотники или грибники, – общались с нами, как с чудными зверушками: поглядывали с опаской или напротив с излишним любопытством, держались осторожно или высокомерно. Изредка приходили городские – люди откуда-то издалека, которых манили слухи о живущих в лесу отшельниках. Отец с ходу отличал тех, кто являлся с добром, от тех, кто хотел чем-то поживиться: тайным знанием или славой. С первыми он вёл себя сухо и насмешливо, вторых сразу выставлял за порог.

Когда я немного подросла, узнала, что отец успел повидать мир. Он был на настоящей войне, но никогда не рассказывал об этом. По его словам, только любовь к маме и жизнь на природе спасли его от саморазрушения. Странное слово – саморазрушение. Зачем человеку себя разрушать?

Отец считал, что мир катится в тартарары: люди ненавидят друг друга, калечат, убивают, а ещё они страдают, болеют, спиваются. Он часто повторял: «Человечеству осталось недолго. Нас сметёт или смертельный вирус, или война, или природная стихия. Но скорее всего люди сами станут причиной своей гибели. Шанс есть лишь у тех, кто чист душой и умеет выживать».

Отец описывал города как скопище высоких каменных домов, над которыми висит низкое, свинцово-тёмное небо. Там никогда не светит солнце, а воздух пропитан гарью и вонью. Люди передвигаются по одним и тем же маршрутам, как механические куклы: дом – работа – дом. Они ничего не чувствуют и измеряют ценность всего деньгами: чем больше у тебя денег, тем ты круче.

Иногда я покупалась на его рассказы и представляла, что там, за лесом, раскинулся не прекрасный мир, а настоящий ад, где влачат своё существование полуживые мужчины и женщины. Было одновременно и страшно, и жалко их. Но я быстро смекнула, что отец рассказывал ужастики, только чтобы удержать меня дома.

Изоляции отцу было недостаточно, он стремился к полной независимости и самодостаточности, чтобы мы смогли выжить, даже если исчезнет весь мир. Готовили на огне и газе, воду носили из ручья, овощи выращивали на огороде, разводили кроликов и кур, на зиму делали тушёнку, квасили капусту, сушили грибы.

Мы не пользовались стиральной машиной, компьютером, телефоном, но нам всё равно приходилось зарабатывать деньги, чтобы покупать вещи, которые нельзя достать бесплатно или произвести в кустарных условиях: керосин, патроны, гвозди, муку, соль.

Отец будил нас с мамой всегда в одно и то же время – в пять утра. Летом мы выходили из дома и опрокидывали на себя по ведру воды, потом бегали, приседали, отжимались, до тех пор, пока пот не прошибёт. Зимой он выгонял нас в темноту и мороз в ночных рубашках, заставлял ходить по снегу и умываться им, пока «не слетит сон», и снова делать упражнения. В десять лет я могла двадцать раз подтянуться на перекладине и за четыре с половиной минуты пробежать на лыжах один километр.

Он боялся болезней и надеялся таким образом закалить наши тела. Мы и правда не болели. Дух укреплялся полным подчинением. Мне всегда казалось, что ни в одном монастыре мира нет таких строгих правил: не возражать, не жаловаться, не повышать голос, не обсуждать жизнь других людей.