Когда Инесса заговорила, её голос прозвучал зло, почти истерично.

– Твоя мать всегда была чокнутой. Дура блаженная! Всё рисовала. Знаешь, что рисовала? Пейзажи! Нет чтобы стать дизайнером интерьеров или портреты на худой конец малевать. Заработала бы денег, профессию нормальную получила. Но она рисовала деревья, горы и реки – можешь представить? Как она собиралась этим прожить? А потом Ваню встретила, и тю-тю, ускакала за ним в закат. Всех бросила. Меня, родителей. Не захотела жить по-человечески. Родители ждали, что вернётся, я была уверена, что она уж померла в своём лесу, а Ритка, оказывается, ребёнка родила!

Слёзы защипали глаза. Я вспомнила рисунки мамы: они были живыми. Казалось, сделай шаг, и окажешься там, под тенью сосен и синих гор, на берегу быстрой речки. Отец добывал ей краски и бумагу при любой возможности, и все стены нашей избушки были увешаны картинами. А некоторые удавалось продать – значит, и другим людям нравилось то, что делает мама.

– Никогда так не говорите о маме, – вырвалось у меня. – Она рассказывала о вас только хорошее. Какая вы яркая, умная, смелая. А вы… вы злая, ужасно злая!

Инесса открыла один глаз и внимательно на меня посмотрела. Потом потянулась за бутылкой, снова налила.

– О, девочка с характером! Наша порода. – Сделала большой глоток, откашлялась. – Мне надо отдохнуть. Можешь остаться, но не попадайся на глаза, а завтра решим, что с тобой делать. Диванчик в кабинете, я так понимаю, ты уже облюбовала.

Она поднялась и шатающейся походкой удалилась в спальню. Я разжала кулаки. Пальцы были ледяными. Не такой встречи я ожидала. Хотелось убежать из этой квартиры и навсегда забыть о жалкой попытке найти здесь семью. Она думает, что дала мне шанс? Как бы не так! Это я посмотрю, что будет завтра. Если она протрезвеет и подобреет, останусь. Нет – уйду на все четыре стороны.

За оставшийся день я вышла из комнаты только два раза: в туалет и за стаканом воды. От тоски меня спасли книги, которые стояли на полках. Я выбрала томик наугад, клюнув на загадочное название: «Кафка на пляже», но оказалось, что спрятанная внутри история вовсе не о писателе Франце Кафке, романы которого я уже читала, а о сбежавшем из дома пятнадцатилетнем японском мальчике.

Краем уха я улавливала передвижения Инессы по квартире после того, как часа через три она проснулась: плеск воды в ванной комнате, грохот посуды на кухне, стук каблуков по паркету. Потом наступила блаженная тишина, и я окончательно провалилась в пространство книги, забыв обо всём на свете.

«Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая всё время меняет направление. Хочешь спастись от неё – она тут же за тобой. Ты в другую сторону – она туда же. И так раз за разом, словно ты на рассвете втянулся в зловещую пляску с богом смерти. А всё потому, что эта буря – не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам. Нечто такое, что сидит у тебя внутри»1.

На утро меня разбудил грубый толчок в плечо. Я дёрнулась и почувствовала, как с груди соскользнула раскрытая книга.

– Вставай, Маугли. И марш в душ. Ты воняешь, как семеро козлят.

Инесса выглядела так, словно собралась на вручение Нобелевской премии: с макияжем, убранными в гладкий хвост волосами, в синем брючном костюме, она нависала надо мной, скрестив руки на груди. Я выглянула в окно и поняла, что уже как минимум семь утра. В жизни не спала так долго! Подскочила, заметалась по комнате.

Тётя, продолжая сверлить меня взглядом, так же сурово продолжила:

– Розовая зубная щётка. Новая, в упаковке. Умеешь пользоваться? Зелёное полотенце. Знаешь, что такое полотенце? Гель для душа… Нет, лучше мыло. Мочалка тоже розовая и тоже новая. Всё лежит на раковине, кроме полотенца. Оно висит на крючке.

Она разговаривала со мной как с умалишённой, но обижаться было некогда. Я схватила рюкзак и пошла к двери, но Инесса вырвала его, бросила на пол и скомандовала:

– Оставь это. Я принесла всё, что тебе нужно: трусы, лифчики, джинсы, футболки. С обувью разберёмся позже. Вон пакет. Старьё выброси.

Что это значит? Она взяла меня под опеку? Или в рабство? Я с опаской покосилась на большой бумажный пакет, набитый вещами, и почувствовала исходящий от него запах новой ткани – незнакомый и притягательный.

– После душа поедешь со мной. Умеешь мыть полы и вытирать пыль?

Я кивнула.

– Вот и посмотрим. Ты же не думала, что сядешь мне на шею? Я дам тебе работу и буду платить зарплату. А теперь пошевеливайся.

Родители не научили меня молиться богу, оба были неверующими, но когда я справилась с кранами горячей и холодной воды, встала под упругие струи и почувствовала, как смывается вонь, пропитавшая кожу за последние двое суток, я была готова благодарить всевышнего до конца жизни.