– Не бойся. Это круто, вот увидишь!

Скоро мы оказались внутри стеклянной кабинки. Когда дверь за нами закрылась, я поняла, что деваться некуда. Сейчас эта гигантское колесо, ни на секунду не прекращающее вращение, поднимет нас в самое небо, и я не смогу ничего сделать. Вцепившись в сидение со всей силы, я зажмурилась, чувствуя, как медленно отрываюсь от земли. Когда-то я мечтала оказаться в самолете, взмыть выше облаков, увидеть землю так, как видят её птицы, поразиться свободе и обречённости полёта, но сейчас мне было просто страшно.

Егор придвинулся ближе, обнял меня и прошептал на ухо:

– Открой глаза.

Его губы горячо и щекотно коснулись виска, щеки, добрались до шеи. Я вспыхнула, едва сдержав стон. Острое наслаждение, смешанное с ужасом, опалило нервы. Распахнув глаза, я увидела его лицо – довольное, улыбающееся. И невольная мысль пронеслась в голове: «Если он хочет, чтобы я была смелой, я буду!»

– Смотри. – Егор развернул меня к стеклу, и я ахнула от раскинувшегося вокруг простора. Внизу поблёскивала широкая лента Оби, которую пересекали две чётких линии мостов, на противоположном берегу детскими кубиками возвышались многоэтажки, а над всем этим царствовало небо, набитое, как пуховая подушка, мягкими кучевыми облаками.

– C тобой я опять становлюсь ребёнком. И это классно, – услышала я за спиной. И страх растворился в бесконечной радости и любви. К этой жизни и к мужчине, который обнимал меня сзади.

Я возненавидела пятницы, потому что по пятницам вечеринки у Инессы были самыми бурными, самыми пьяными. Гости собирались после семи-восьми вечера и засиживались далеко за полночь, а громкость разговоров и музыки постепенно нарастала, обрываясь на пределе допустимого. Что такого в этом дне?

Однажды Егор объяснил, что люди в городе привыкли отмечать окончание рабочей недели именно по пятницам. Но магазин Инессы работал с понедельника по воскресенье, без выходных, а сама она приходила в офис и уходила, когда захочется. Более того, изучив завсегдатаев её посиделок, я поняла, что мужик с прокуренными усами – безработный художник, а девушка с татуировкой под ключицей называла себя блогером, значит, тоже не ходила на работу. Мало кто из других гостей трудился положенную пятидневку с девяти до шести.

В тот вечер, вернувшись домой с работы, я быстро проскользнула в свою комнату, забралась с ногами на диванчик и открыла книгу. Из-за двери доносились привычные звуки. Я могла предсказать их интенсивность и периодичность с точностью до часа: пение Лепса из колонок, грохот посуды, матерная ругань, пьяный смех. Сосредоточиться на чтении было чертовски трудно, но я продержалась до половины первого ночи. Глаза слипались, голова гудела. Я снова пропустила ужин, но решила, что лучше усну голодной, чем высуну нос из комнаты.

В гостиной зашкаливали децибелы. Незнакомый мужчина визгливым голосом о чём-то спорил с Инессой. Не дошло бы до драки! Тётя долго не сдавалась, но наконец не выдержала.

– Вечеринка окончена! – услышала я её решительный рык.

Кто-то начал возмущаться и пытаться переубедить хозяйку, но это было бесполезно. Через пятнадцать минут квартира опустела.

Я, не веря счастью, прислушалась к блаженной тишине, вытянулась на диване и накинула на ноги плед. Неужели сегодня всё закончилось так рано? Мне было плевать, что там у них случилось, лишь бы дали поспать.

Показалось, я едва сомкнула глаза, как меня что-то разбудило. В комнате стояла плотная тяжёлая темнота. Ни одного горящего фонаря за окном, ни одного отблеска света. Но я тут же почувствовала кожей чьё-то присутствие. Тело инстинктивно напряглось, я замерла и начала вращать глазами, пытаясь разглядеть притаившуюся в ночи опасность.

– Проснулась. А я решила: если проснешься, скажу. Нет – так вырублюсь прямо здесь, на полу.

Я не сразу узнала голос тёти: хриплый, резкий, полный какого-то сильного чувства. Она была очень пьяна, и она недавно плакала. Когда глаза всё-таки сумели выхватить из темноты её фигуру, я поразилась тому, как Инесса похожа на ворону. Раненую ворону. Чёрная, гладкая, острая. И с подбитым крылом.

Она сидела на полу рядом с диваном. Я услышала, как о её зубы стукнуло горлышко бутылки, как она сделала большой глоток. А потом начала говорить.

– Моей дочери сейчас было бы восемнадцать. Как тебе. Врачи не хотели говорить, девочка это или мальчик, но я устроила такую истерику, что они сказали. Она прожила в моём животе целых шесть месяцев, а потом…

Не знаю, почему именно в тот день я поняла, как сильно ненавижу Глеба. Что мне стоило потерпеть ещё три грёбаных месяца? Тогда она была бы жива. Но стояла такая адская жара, что у меня поехала крыша. Я не могла уснуть всю ночь. Ворочалась с боку на бок в мокрой постели. Ждала, представляла, как он в эти часы кувыркается с какой-нибудь куклой, злилась и только под утро задремала. Проснулась от звука открывающейся двери и увидела Глеба. Пьяного, вонючего. Он зашёл в спальню, навалился на меня всем телом и начал целовать. От него несло перегаром, табаком и сладкими духами. Я решила, что лучше умру, чем позволю ему прикоснуться к себе. И всё это высказала, прямо в его тупую помятую рожу.