– Кто? Ты о ком?

Фишер улыбнулся. Время невинных расспросов прошло. Рыбак мысленно выругал себя: «Зачем я заговорил об убийствах? Это же не мое дело!»

– Я не скажу ни слова! – Он говорил так искренне, что ему не поверил бы только сумасшедший.

Фишер не поверил. Он просто смотрел на него, сжимая ружье, оценивая условия охоты: ключи от лодки были у него с собой; весла грек еще не опустил; справа и слева от них вздымались скалы, и слева, похоже, виднелся проход. Шанс на спасение. Он посмотрел в ту сторону, как бы безмолвно направляя рыбака туда. Грек, который тоже просчитал все возможности, выпрыгнул из лодки и побежал к проходу.

Фишер не торопился. Он знал, что противник только что совершил свою самую большую ошибку: покинул лодку. Времени предостаточно. Сегодняшний улов: два осьминога и один человек. Фишер аккуратно вложил гарпун в направляющую. Неподалеку, на вершине холма, стояла небольшая лачуга, где рыбак наверняка попытался бы спрятаться.

Три минуты спустя рыбак почувствовал, как его что-то ударило. Чтобы гарпун пробил плоть и большую берцовую кость и вышел с другой стороны… Нет, такое было невозможно. Пошевелив ногой, он почувствовал, что ее что-то держит. И только увидев линь гарпуна, впервые вскрикнул. Стоя за спиной у грека, Фишер наблюдал за ним спокойными глазами. В больших крепких руках подводное ружье казалось игрушкой.

– Я буду молчать! Пожалуйста! Не убивай меня! Я ничего не скажу! Я ничего не знаю! Я не скажу ни слова! Позволь мне жить! Я умею хранить секреты! Умоляю тебя! Позволь мне жить!

Ветер, неистовствующий в угасающем свете дня, заглушал его слова. Словно уступая мольбе рыбака, Фишер сбросил линь.

Волна облегчения подхватила грека. Нога горела. Он знал, что убегать не стоит, но все равно побежал. Не думая ни о благодарности, ни об извинениях, он хотел только одного – уйти с линии обстрела.

Но Фишер уже перезарядил ружье. На этот раз стрела трехмиллиметрового калибра ушла без линя и поразила мышцы спины. Этот было гораздо серьезнее, и боль полыхнула огнем. Обернувшись, грек увидел тонкий кровавый след на опаленном солнцем кикладском валуне.

«Господи, навылет!» Сколько же еще их у него? Словно отвечая на этот невысказанный вопрос, Фишер медленно положил еще один гарпун на направляющую.

– Не надо! Не делай этого! Незачем…

Теперь грек бежал изо всех сил. Третий выстрел попал ему чуть ниже пояса с расстояния пятнадцати ярдов; на этот раз гарпун застрял в пупке. Рыбак схватился за живот, пытаясь унять боль.

– Возможно… – сказал Фишер, но ветер заглушил его голос.

Пройдя вперед, он подобрал упавшие на камни гарпуны. Что он хотел сказать этим «возможно»? Может быть, ему было жаль, что жертва умирает сейчас, лишая его удовольствия увидеть, как тело отреагирует на остальные выстрелы… Еще одна стрела, выпущенная с восьми ярдов, пробила живот и ушла в сумерки. Боль оглушила грека, язык во рту словно превратился в мокрый ком ваты.

– За что? – только и смог выдавить он.

Это были его последние слова.

Фишер уже связал веревкой его запястья и с силой дернул, как будто думал, что душу у мертвеца нужно вырывать самостоятельно. Следов крови не найдет никто. После дождя уж точно.

Вернувшись к воде, он связал ноги жертвы другой толстой веревкой, повесил тяжелый якорь на поручень и отчалил.

Тело грека дергалось, как упавший с водных лыж и запутавшийся в веревках неумеха-турист. Небо потемнело. В такую погоду, при таком волнении его никто не увидит. Никто не вспомнит.

В миле от берега дно резко, словно крутой склон холма, уходило вниз. Он размотал веревку, снял с поручня якорь, столкнул тело в воду и некоторое время наблюдал, как бледное лицо грека уходит ниже и ниже. «Наверное, пройдет минута, прежде чем он достигнет дна», – подумал Фишер.

Всю эту минуту он ничего не делал и просто стоял неподвижно, думая о донных отложениях.

Было уже десять часов, когда Фишер привязал лодку к причалу под своим домом.

Мельтеми стих. На этой стороне, от Лиа до Ватия-Лагкада и дальше до Айос-Николаоса, пустовали десятки причалов. Здесь Миконос ничем не отличался от других островов Эгейского моря, напоминавших замысловатую композицию из небольших бухточек и скрытых причалов с мозаикой из рассыпанных у берега лодок. Чьи это причалы, никто не знал и никто не спрашивал. Но накануне днем на якорной стоянке появилась серая лодка, и портовые власти начали задавать вопросы. Было понятно, что они еще вернутся, и тогда вопросов у них будет еще больше. Фишер достал из шкафчика баллончик с краской и положил в свою рыбацкую сумку, чтобы выбросить на свалке в Металлии.

Но только после того, как попользуется им.

Он закрыл за собой наружную дверь маленькой уединенной виллы, вынул наушники и включил музыку. Принес из кухни и расстелил на полу кулинарный пергамент, края которого закрепил скотчем. Из шкафа в спальне достал оставшиеся четыре прямоугольных буя, которые купил в Пирее, и, расставив их на пергаменте, аккуратно написал на каждом одно и то же слово: «FREE».

Закончив, Фишер встряхнул баллончик в последний раз – проверить, сколько осталось краски. Потом выставил буи сушиться на широком, низком мраморном столе в гостиной и засунул испачканный пергамент в пакет для мусора. Взял телефон, зашел в ее профиль в «Инстаграме» и провел там некоторое время, просматривая последние посты, сделанные чуть ранее на пляже Орнос. #Mykonos #perfectsummer [28] #will. На одном из снимков волосы у нее развевались, как огромный флаг, а фигура напоминала мачту, вызывавшую желание обнять ее покрепче. На другом она запечатлела неспокойное море, а на третьем была не одна. Что ж, в этом возрасте заполучить бойфренда уже само по себе почти завоевание. На пляже в Аграри, в 8:08 вечера… Будет не так уж и трудно. Убедившись, что использует фальшивый профиль, Фишер нашел «Вотсап» ее дружка.