– Но где же и кто учит учеников?
– пожелала она знать.

Gnadige Frau несколько мгновений, видимо, колебалась, но потом, как бы сообразив pro и contra [162] , сказала Сусанне:

– Вот видите, прелесть моя, то, что я вам уже рассказывала и буду дальше еще говорить, мы можем сообщать только лицам, желающим поступить в масонство и которые у нас называются ищущими; для прочих же всех людей это должно быть тайной глубокой.

– Ах, я готова быть ищущей!
– проговорила почти умоляющим голосом Сусанна.

– Это я предчувствовала еще прежде, что меня и вызвало на нескромность, - продолжала gnadige Frau с чувством, - и я теперь прошу вас об одном: чтобы вы ни родным вашим, ни друзьям, ни знакомым вашим не рассказывали того, что от меня услышите!.. Даже Егору Егорычу не говорите, потому что это может быть ему неприятно.

– Никому в мире не скажу того!
– воскликнула, но почти шепотом Сусанна.

– Верю вам!
– произнесла gnadige Frau и, поцеловав с нежностью свое "прелестное существо", приступила к ответам на вопросы.
– Вы интересовались, где и кто учил учеников масонских?.. Это делалось обыкновенно в ложах, при собрании многих членов и под руководством обыкновенно товарища, а иногда и мастера.

– И как же их учили?
– любопытствовала Сусанна.

– А так же вот, как и Егор Егорыч начал вас учить: им указывали книги, какие должно читать, и когда они чего не понимали в этих книгах, им их риторы растолковывали.

– Я не знаю, что такое ритор, - произнесла с наивностью Сусанна.

– О, ритор - лицо очень важное!
– толковала ей gnadige Frau. По-моему, его обязанности трудней обязанностей великого мастера. Покойный муж мой, который никогда не был великим мастером, но всегда выбирался ритором, обыкновенно с такою убедительностью представлял трудность пути масонства и так глубоко заглядывал в душу ищущих, что некоторые устрашались и отказывались, говоря: "нет, у нас недостанет сил нести этот крест!"

– Чего ж они больше устрашались?.. Совести, что ли, своей?..
– спросила Сусанна.

– Конечно, прежде всего совести своей; а кроме того, тут и обряды очень страшные: вас с завязанными глазами посадят в особую темную комнату, в которую входит ритор. Он с приставленною к груди вашей шпагою водит вас по ужасному полу, нарочно изломанному и перековерканному, и тут же объясняет, что так мы странствуем в жизни: прошедшее для нас темно, будущее неизвестно, и мы знаем только настоящее, что шпага, приставленная к груди, может вонзиться в нее, если избираемый сделает один ложный шаг, ибо он не видит пути, по которому теперь идет, и не может распознавать препятствий, на нем лежащих. "Вас, - говорит ритор, - ведет рука, которой вы тоже не видите; если вы будете ею оставлены, то гибель ваша неизбежна. Страсти и слабости, обыкновенно затмевая внутренний свет, ведут нас в ослеплении по неизвестным путям, и если бы невидимая рука не путеводствовала нас, мы бы давно погибли". Знаете, как послушаешь эти слова, то у кого на душе не совсем чисто и решение его не очень твердо, так мороз пробежит по коже.

– Неужели же с вами все это делали, и вы не испугались?
– проговорила с удивлением Сусанна.

– Решительно все это исполнили и со мной!.. Конечно, я чувствовала сильное волнение и еще больше того - благоговейный страх; но ритору моему однако отвечала с твердостью, что я жена масона и должна быть масонкой, потому что муж и жена в таком важном предмете не могут разно мыслить!

– А разве масонками могут быть только жены масонов?
– заметила Сусанна.

– То есть в ложу вступить может только жена масона.

Сусанна при этом печально потупила головку.

– Но что такое сама ложа представляет?
– спросила она.

– Это обыкновенная комната!.. В Геттингене, где я была принимаема, она находилась в бывшем винном погребе, но превосходно отделанном... В восточной стороне ее помещался жертвенник, на котором лежала раскрытая библия; на полу расстилался обыкновенный масонский ковер... К этому алтарю надзиратель подвел меня. Великий мастер сказал мне приветствие, после чего я стала одним коленом на подушку, и они мне дали раскрытый циркуль, ножку которого я должна была приставить к обнаженной груди моей, и в таком положении заставили меня дать клятву, потом приложили мне к губам печать Соломона, в знак молчания, и тут-то вот наступила самая страшная минута! Я была брезглива с рождения, и никогда не была в то же время пуглива и труслива; но, признаюсь, чуть не упала в обморок, когда приподняли немного повязку на моих глазах, и я увидала при синеватом освещении спиртовой лампы прямо перед собою только что принятую перед тем сестру в окровавленной одежде.

– Кто же это ее и зачем окровянил?
– воскликнула Сусанна, даже дрожавшая от рассказа gnadige Frau.

– Это, как впоследствии я узнала, - продолжала та, - означало, что путь масонов тернист, и что они с первых шагов покрываются ранами и кровью; но, кроме того, я вижу, что со всех сторон братья и сестры держат обнаженные шпаги, обращенные ко мне, и тут уж я не в состоянии была совладать с собой и вскрикнула; тогда великий мастер сказал мне: "Успокойтесь, gnadige Frau, шпаги эти только видимым образом устремлены к вам и пока еще они за вас; но горе вам, если вы нарушите вашу клятву и молчаливость, - мы всюду имеем глаза и всюду уши: при недостойных поступках ваших, все эти мечи будут направлены для наказания вас", - и что он дальше говорил, я не поняла даже и очень рада была, когда мне повязку опять спустили на глаза; когда же ее совсем сняли, ложа была освещена множеством свечей, и мне стали дарить разные масонские вещи.

– Ах, я видала эти масонские вещи!
– перебила ее Сусанна.

– Где?
– спросила gnadige Frau с некоторым удивлением.

– Вот здесь, у Егора Егорыча, в Кузьмищеве!
– объяснила Сусанна, покраснев в лице.

– Он вам сам показывал их?
– продолжала gnadige Frau с прежним недоумением.

– Нет, - отвечала Сусанна, - но мы в тот год целое лето гостили у него, а покойная сестра Людмила была ужасная шалунья, и он с ней был всегда очень откровенен, - она меня тихонько провела в его комнату и вынула из его стола какой-то точно передник, белый-пребелый!..