Сказав последние слова, Егор Егорыч вспомнил, что в их обществе есть дама, а потому он вежливо обратился к Миропе Дмитриевне и произнес:

– Pardon, madame!

– Ах, помилуйте, ничего, я не девушка!
– отозвалась она, держа, впрочем, глаза потупленными.

– За неволю станешь избегать, - проговорил на это невеселым голосом Аггей Никитич, - когда хорошенькие женщины все больше и больше переводятся и умирают, как умерла вот и Людмила Николаевна!

При этом Егор Егорыч и Миропа Дмитриевна несколько смутились по причинам понятным, вероятно, читателю.

– Учиться мне надобно, - вот что-с!
– продолжал майор.

– Учиться, конечно, - сказал Егор Егорыч, - но не наукам однако материальным, для которых вы уже стары, а наукам духа.

– О, я только эти науки и желал бы знать!..
– воскликнул Аггей Никитич.
– Но у меня книг этаких нет... Где их достанешь?

– Книги я вам доставлю, и самые нужные для вас; теперь же вы слабы, пока вам нужно душевное и телесное спокойствие.

– Это совершенно справедливо, - поддержала такое мнение Егора Егорыча Миропа Дмитриевна, - но душевно Аггей Никитич не может быть покоен, - это что тут?.. Скрывать нечего.

– Почему же не может?
– спросил Егор Егорыч.

– Потому что Аггею Никитичу надобно устроить свое положение, - отвечала Миропа Дмитриевна, - они очень тяготятся службою своей.

– Службой?
– переспросил ее Егор Егорыч.

Аггей Никитич между тем продолжал сидеть с понуренной головой.

– Он теперь майор, и ему предлагают даже быть начальником кантонистов, а это решительно Аггею Никитичу не по характеру!
– рассказала за него Миропа Дмитриевна.

– Отчего же не по характеру?
– воскликнул Егор Егорыч.

– Строгость там очень большая требуется!
– заговорил Аггей Никитич. Ну, представьте себе кантониста: мальчик лет с пяти вместе с матерью нищенствовал, занимался и воровством, - нужно их, особенно на первых порах, сечь, а я этого не могу, и выходит так, что или службы не исполняй, - чего я тоже не люблю, - или будь жесток.

– Куда же бы вы желали перейти?
– интересовался Егор Егорыч.

– Я ничего не знаю и ничего не имею в виду!
– проговорил Аггей Никитич.

– По почтамту нынче очень хорошие места, - вмешалась опять в разговор Миропа Дмитриевна, - это было бы самое настоящее для них место.

– Какое же место по почтамту?
– вцепился как бы во что-то свое Егор Егорыч.

– Конечно, губернского почтмейстера; Аггей Никитич теперь майор, при отставке, может быть, получат подполковника, - толковала Миропа Дмитриевна, - не уездного же почтмейстера искать им места?

– Стало быть, вы совсем желаете оставить военную службу?
– обратился Егор Егорыч к Аггею Никитичу.

– Желал бы, - отвечал тот, хоть по тону голоса его чувствовалось, что ему все-таки не легко было проститься с мундиром.

Егор Егорыч задумался на довольно продолжительное время.

– Я бы мог, - начал он, - заехать к Александру Яковлевичу Углакову, но он уехал в свою деревню. Впрочем, все равно, я напишу ему письмо, с которым вы, когда он возвратится, явитесь к нему, - он вас примет радушно. Дайте мне перо и бумаги!

Миропа Дмитриевна поспешила исполнить его требование. Егор Егорыч написал коротенькое, но внушительного свойства письмецо:

"Предъявитель сего письма - один из людей, в которых очень много высоких начал. Он желал бы служить где-нибудь в провинции в Вашем ведомстве. Посодействуйте ему: Вы в нем найдете честного и усердного служаку!"

Сколько Егор Егорыч написал в жизнь свою ходатайствующих писем - и перечесть трудно; но в этом случае замечательно было, что все почти его письма имели успех. Видно, он от очень доброго сердца и с искренним удовольствием писал их.

Все это более чем кто-либо поняла и подметила Миропа Дмитриевна: прежде всего она, конечно, понимала самое себя и свое положение; поняла, что такое Аггей Никитич; уразумела также очень верно, какого сорта особа Егор Егорыч. О службе Аггея Никитича в почтовом ведомстве Миропа Дмитриевна заговорила, так как еще прежде довольно подробно разведала о том, что должность губернского почтмейстера, помимо жалованья, очень выгодна по доходам, и сообразила, что если бы Аггей Никитич, получив сие место, не пожелал иметь этих доходов, то, будучи близкой ему женщиной, можно будет делать это и без ведома его!.. Словом, тут все было Миропою Дмитриевной предусмотрено и рассчитано с математическою точностью, и лавочники, видимо, были правы, называя ее дамой обделистой.

Кузьмищево решительно ожило: поместительный дом его обильно наполнился господами и прислугой. Большую половину верха занимала адмиральша с дочерьми, а в другой половине жил Сверстов с своею gnadige Frau. Егор Егорыч обитал внизу, в своем небольшом отделении. В парадные комнаты каждый вечер собиралось все общество, за исключением, разумеется, адмиральши, совершенно не выходившей из своей комнаты. Ее начал серьезно лечить Сверстов, объявивши Егору Егорычу и Сусанне, что старуха поражена нервным параличом и что у нее все более и более будет пропадать связь между мозгом и языком, что уже и теперь довольно часто повторялось; так, желая сказать: "Дайте мне ложку!" она говорила: "Дайте мне лошадь!" Муза с самого первого дня приезда в Кузьмищево все посматривала на фортепьяно, стоявшее в огромной зале и про которое Муза по воспоминаниям еще детства знала, что оно было превосходное, но играть на нем она не решалась, недоумевая, можно ли так скоро после смерти сестры заниматься музыкой. Наконец не вытерпев, Муза спросила о том Сусанну и Егора Егорыча.