– В бостон надобно засесть!
– подал мысль Сверстов, знавший, что его gnadige Frau до страсти любит эту игру.

– Хорошо!
– одобрил Егор Егорыч.
– А вы играете в бостон?
– спросил он Лябьева.

– Играет!
– отвечала за него Муза.

– Я играю во все игры, - повторил за нею Лябьев.

Игроки уселись в большой гостиной.

Партия собственно составилась из Сверстова, gnadige Frau, Егора Егорыча и Лябьева; барышни же уселись около играющих: Муза возле Лябьева, а Сусанна близ Егора Егорыча.

– По маленькой мы, разумеется, играем!
– поставила gnadige Frau своим условием.

– Конечно!
– подхватил Егор Егорыч.

– По какой только угодно вам цене, - отозвался с усмешкою Лябьев.

Сверстов весьма дурно и редко играл в карты и даже тасовал их в натруску, как тасуют лакеи, играя в свою подкаретную, вследствие чего, может быть, он и обратил невольно внимание на ловкость и умелость, с какой молодой человек, когда ему пришла очередь сдавать, исполнил это. Затем в самой игре не произошло ничего особенного, кроме разве того, что Лябьев всех обыграл, что, впрочем, и сделать ему было очень нетрудно, потому что Егор Егорыч кидал карты почти механически и все взглядывал беспрестанно на Сусанну; Сверстов, как и всегда это было, плел лапти; что же касается до gnadige Frau, то она хоть и боролась довольно искусно с молодым человеком, но все-таки была им побеждена.

После ужина, когда все разошлись по своим спальням, между gnadige Frau и ее супругом произошел разговор, имеющий некоторое значение.

– Какой прекрасный и серьезный музыкант Лябьев!
– произнесла gnadige Frau, улегшись на свою отдельную от мужа постель и закидывая костлявые руки себе под голову.

– Он, по-моему, еще больший музыкант в картах, - отвечал ей с совершенно несвойственным ему озлоблением Сверстов.

– Это ты почему думаешь?
– спросила его с недоумением gnadige Frau.

– Потому что физиономия его мне не нравится: в ней есть что-то неприятное, как это бывает иногда у шулеров!
– проговорил Сверстов и отвернулся к стене, чтобы не сказать какой-нибудь еще большей резкости.

В последовавшие затем два - три дня началось в кузьмищевском доме какое-то всеобщее шушуканье. Прежде всего шушукала Муза с Сусанной, шушукала Сусанна с Егором Егорычем, шушукала gnadige Frau с супругом своим, причем доктор заметно выражал неудовольствие, a gnadige Frau что-то такое старалась втолковать ему, но доктор не убеждался; шушукали затем Муза и Лябьев, начавшие все время гулять вдвоем, несмотря на холодную погоду, в длинной аллее сада; шушукались наконец Фаддеевна с Антипом Ильичом, который после того напролет начал промаливаться все ночи, как бы испрашивая чему-то благословение божие.

В результате всего этого на четвертый же день Егор Егорыч за обедом, за которым ради чего-то появилось шампанское, разлитое Антипом Ильичом по бокалам, вдруг встал с своего места и провозгласил с поднятием бокала:

– Позвольте вас просить, друзья мои, выпить тост за здоровье жениха и невесты, Музы Николаевны и Аркадия Михайлыча, которым сегодня Юлия Матвеевна дала согласие на вступление в брак!

Gnadige Frau первая и с заметным удовольствием выпила свой бокал; она очень любила, когда сочетавались брачными узами талант с талантом, что и было ею высказано жениху и невесте. Выпил также и доктор, но только совершенно молча, так что это заметил Егор Егорыч.

– Отчего вы такой недовольный?
– сказал он своему другу, когда встали из-за стола и разошлись по разным углам.

– Так себе, и сам не знаю почему, - отвечал Сверстов сначала уклончиво.

– Может быть, вам не нравится предстоящий брак Музы с Лябьевым? допытывался Егор Егорыч.

– Не нравится!
– ответил ему уже откровенно Сверстов.

– По каким, собственно, соображениям?

– Ни по каким особенно, - больше по предчувствию, - проговорил Сверстов.

Сколь ни мало были определенны слова друга, но они, видимо, обеспокоили Егора Егорыча, так что он отыскал Сусанну и сказал ей:

– Сверстову не нравится брак Музы с Лябьевым.

Сусанна нахмурилась.

– Не нравится?
– спросила она.

– Да, и не нравится по предчувствию, - отвечал ей Егор Егорыч.

– Все в воле божией, - на предчувствие нельзя вполне полагаться, возразила она, хоть, кажется, и самой ей не безусловно был по вкусу выбор сестры: то, что Лябьев был такой же страстный и азартный игрок, как и Ченцов, знала вся губерния, знала и Сусанна.

Все хлопоты по свадьбе в смысле распоряжений пали на gnadige Frau, а в смысле денежных расходов - на Егора Егорыча. Жених, как только дано ему было слово, объявил, что он Музу Николаевну берет так, как она есть, а потому просит не хлопотать об туалете невесты, который и нельзя сделать хоть сколько-нибудь порядочный в губернском городе, а также не отделять его будущей жене какого-либо состояния, потому что он сам богат. Когда эти слова его были переданы Сусанной матери, старуха вдруг взбунтовалась.

– Я не могу этого, не могу!
– заговорила она уже очень чисто и внятно.
– У меня состояние все не мое, а детское, хоть муж и оставил его мне, но я теперь же хочу его разделить между дочерьми.

– Это и разделится!
– хотел было успокоить ее Егор Егорыч, присутствовавший при этом разговоре.

– Бумагу, бумагу дайте мне написать!.. Музе отдаю подмосковное имение, а Сусанне - прочее!
– опять так же ясно и отчетливо выговорила Юлия Матвеевна: инстинкт матери, как и в назначении дочерям имен, многое ей подсказал в этом ее желании.