– Но как же это?.. Я должна быть женой масона?

– Исполнится!
– повторила еще раз с торжественностью gnadige Frau.
– А теперь пока довольно: вы слишком утомлены и взволнованы, - добавила она, подите к себе, уединитесь и помолитесь!

Сусанна повиновалась ей и ушла.

Gnadige Frau между тем об этих разговорах и объяснениях с прелестным существом в непродолжительном времени сообщила своему мужу, который обыкновенно являлся домой только спать; целые же дни он возился в больнице, объезжал соседние деревни, из которых доходил до него слух, что там много больных, лечил даже у крестьян лошадей, коров, и когда он таким образом возвратился однажды домой и, выпив своей любимой водочки, принялся ужинать, то gnadige Frau подсела к нему.

– Я очень начинаю любить Сусанну и много говорю с ней о разных разностях, - начала она издалека.

– Отлично это делаешь!.. Ты совершенно справедливо прозвала ее прелестнейшим существом!..
– отозвался доктор.

– Но известно ли тебе, - продолжала gnadige Frau после короткого молчания, - что Сусанна жаждет быть масонкой?

Доктор даже встрепенулся от удовольствия и удивления.

– Превосходно! Какая же может быть помеха тому?
– проговорил он с обычным ему оптимистическим взглядом.

– Помеха есть!.. Ты забываешь, - возразила ему предусмотрительная gnadige Frau, - что для того, чтобы быть настоящей масонкой, не на словах только, надо вступить в ложу, а где нынче ложа?

При этом замечании доктор почесал у себя в затылке.

– Это так!
– согласился он.

– Потом, - развивала далее свое возражение gnadige Frau, - если бы и была ложа, то у нас существует строгое правило, что всякая женщина, которая удостоивается сделаться масонкой, должна быть женой масона.

– Правда!
– согласился и с этим доктор.
– Но погоди, постой! воскликнул он, взяв себя на несколько мгновений за голову.
– Егор Егорыч хотел сделать старшую сестру Сусанны, Людмилу, масонкой и думал жениться на ней, а теперь пусть женится на Сусанне!

– Что ты такое говоришь, какие несообразности!
– сказала gnadige Frau с оттенком даже некоторой досады!..
– Людмилу он любил, а Сусанны, может быть, не любит!

– Не любит?.. Не любит, ты говоришь? А разве ты не видишь, как он на нее взглядывает?
– произнес, лукаво подмигнув, Сверстов.

– Взглядывать он, конечно, взглядывает...
– не отвергнула того и gnadige Frau.

– Значит, все и кончено!
– воскликнул доктор, хлопнув при этом еще рюмку водки, к чему он всегда прибегал, когда его что-либо приятное или неприятное поражало, и gnadige Frau на этот раз не выразила в своих глазах неудовольствия, понимая так, что дело, о котором шла речь, стоило того, чтобы за успех его лишнее выпить!..

– Еще далеко не все кончено и едва только начато!
– возразила gnadige Frau.
– Теперь вот что мы должны делать: сначала ты выпытай у Егора Егорыча, потому что мне прямо с ним заговорить об этом никакого повода нет!

– Конечно, разумеется!
– согласился доктор.

– Я же между тем буду постепенно приготовлять к тому Сусанну! добавила gnadige Frau.

– Optime! [163]– воскликнул доктор и хотел было идти лечь спать, но вошел, сверх всякого ожидания, Антип Ильич.

– Вас Егор Егорыч просят к себе!
– проговорил он своим кротким голосом.

– Зачем?.. Болен, что ли, Егор Егорыч?
– спросил доктор, несколько встревоженный таким поздним приглашением.

– Нет-с, ничего, кажется!..
– отвечал Антип Ильич.
– Там чей-то дворовый человек привез им письмо от ихнего знакомого.

Доктор пошел и застал Егора Егорыча сидящим в своем кресле и действительно с развернутым письмом в руках.

– Вот какого рода послание сейчас получил я!
– проговорил Егор Егорыч и начал читать самое письмо:

"Многоуважаемый Егор Егорыч!

Беру смелость напомнить Вам об себе: я старый Ваш знакомый, Мартын Степаныч Пилецкий, и по воле божией очутился нежданно-негаданно в весьма недалеком от Вас соседстве - я гощу в усадьбе Ивана Петровича Артасьева и несколько дней тому назад столь сильно заболел, что едва имею силы начертать эти немногие строки, а между тем, по общим слухам, у Вас есть больница и при оной искусный и добрый врач. Не будет ли он столь милостив ко мне, чтобы посетить меня и уменьшить хоть несколько мои тяжкие страдания.

Принося извинение, что беспокою Вас, остаюсь Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою - Мартын Пилецкий".

– Так я сейчас и поеду; мне все равно спать - что в постели, что в тарантасе!
– объяснил Сверстов.

– Поезжайте!
– не стал его отговаривать Егор Егорыч, и едва только доктор ушел от него, он раскрыл лежавшую перед ним бумагу и стал писать на ней уже не объяснение масонское, не поучение какое-нибудь, а стихи, которые хотя и выходили у него отчасти придуманными, но все-таки не были лишены своего рода поэтического содержания. Он бряцал на своей лире: