— По рукам, — лениво согласился Демонов-младший. — Ты мне так сильно не нравишься, что я готов сделать тебе трёх сыновей.

— А моё имение?

— Мне нет дела до твоей жилплощади.

Ангелова кивнула самой себе, так как хозяин стоял спиной.

— У тебя нет никаких встречных предложений?

— Иди к себе. Хитоми проводит.

— Спасибо.

— Не ожидала получить согласие? — Евгений развернулся и оперся спиной на окно.

— Как-то так.

— Ты мне не нравишься. Совсем. Мне выдался шанс избавиться от тебя. Я бы согласился даже на одного наследника, но раз ты так хочешь от меня рожать, не смею отказывать.

— Тебе действительно безразлично, будешь ли ты править?

Ответом служило немое пожатие плечами.

— Уведи, — приказал он мне.

Елизавета выглядела удовлетворённой, покачивающейся походкой преодолевая каждый метр, отчего мне пришлось взять под руку.

— Он был…другим…настоящим…

Я не хотела рушить надежды, поэтому промолчала. Он никогда не будет с ней настоящим, по крайней мере, до свадьбы, а там, возможно, спустя несколько лет впервые прижмёт к себе по зову сердца.

Дверь с номером 57 открылась, впуская тусклый коридорный свет внутрь. Её соседка по комнате давно спала.

— Добрых снов, Елизавета Григорьевна.

Когда я вернулась, Евгений давно спал. Сон давался ему легко — он мог заснуть как на перине, так и на продавленном диване одинаково быстро.

Я опустилась на софу. Весь замок был погружен во мрак, какая-то зловещая тишина гуляла по коридорам, не было слышно ни звука, даже скрипа кушеток. Все спали, поддавшись усталости, которая дымкой бродила по этажам, проникая в каждую дырочку. Даже паук и тот повис на своей паутине, беспомощно свесив лохматые лапки. Ученики ложились спать в десять часов вечера, а просыпались в семь утра.

Наконец-то и мне выпала возможность принять душ. Впервые за день я сняла кобуру и ножны. Повесила рубашку на крючок, и устало посмотрела в зеркало. Перелет, смена часовых поясов сказались и на мне, но, может быть, это уже отголоски старости. Мне почти тридцать. При лучшем раскладе я прослужу еще лет пятнадцать, а потом буду либо подавать тарелки, как тот слуга, что уносил съеденного у Евгения ягненка, либо открывать двери гостям какого-нибудь ресторана.

Во мне не было ничего примечательного — брюнетка с раскосыми темными глазами, обычной фигурой и пристрастием к оружию. Справа под ребрами две татуировки — они сделаны чернилами, заговоренными магией. Такие невозможно подделать или стереть. Одна подтверждает мою квалификацию, вторая проливает немного света на мое происхождение. Первая татуировка — топор как символ Перуна. Небесное оружие, карающее неверных. Вторая же повторяет мое родимое пятно — мы называем это Световид. Наши предки считали Световид символом неразрывной связи между Земными Водами и Небесным Огнем. Шаманы — Земные воды, а чародеи — Небесный Огонь. Соединившись, они приносят в мир дитя — чистую душу для борьбы со злом. Нам с детства вбивали в головы, что мы, шаманы, призваны спасать и мирить, но на деле же прививают рабское преклонение перед магами и чародеями, нами помыкают, нас стравливают и калечат. Мы прислуживаем, а не спасаем.

Почему-то именно сейчас я вспоминала свою юность, прошедшую почти в таком же лагере, только с разницей в телесных наказаниях и обучением одних девочек. Лагерь носил название «Кинжал» и подобных ему по всему миру сотни. С некоторыми девочками меня связывало землячество, но ни с одной из них не подружилась. Я не умею и не хочу находить общий язык с окружающими, не люблю открываться и доверять, потому что рано или поздно тебя все равно предадут.

Я встала под воду. Я знала несколько чародеев, которые не позволяли своим шаманам пользоваться с ними одним душем, а они были не так избалованы, как Евгений. Его снисхождение распространялось только на меня. В том, что я стояла в ванне, где недавно мылся он, присутствовала тень интимности. Если бы я вышла с мокрыми волосами и меня заметил другой чародей, к примеру, начальник охранной полиции, он бы истолковал замеченное по-своему. Конечно, связью чародея с шаманом никого не удивить — низко, грязно, но порой именно гнусность и привлекает.

Лунный свет проникал в спальню, и я бесшумно ступала по нему к софе. Хозяин крепко спал, спрятав руки под подушку и накрывшись одеялом с головой.

— Эй, ты здесь не одна! — Кутисакэ приблизилась ко мне, не касаясь пола.

Слабое мерцание едва делало её заметной. Демоны не испытывают усталости, страха или чего-то ещё. Говорят, им чужды чувства, но, глядя, с каким остервенением та защищала Евгения, на ум приходило одно — нам врали даже в таких мелочах.

Ещё днём я принесла постельные принадлежности, а сейчас сбивала одеяло.

— Я с тобой говорю, мелкая дрянь!

Евгений слишком много позволял демону, например, бодрствовать в нашем мире, когда он спит. Она должна быть в его сознании, как Альберт в моем.

Я молчала, не в моих правилах вступать в дискуссии.

Затылком почувствовала, как она замахнулась, но её рука прошла сквозь меня. Я обернулась.

Она нависла надо мной, при возможности её черные глаза прожгли бы дыру.

Я, не разрывая зрительного контакта, встряхнула одеяло, и оно прошло через неё. Затем легла и завела будильник.

— Японская шлюха, — услышала я прежде, чем закрыть глаза.

Пока я застегивала последние пуговицы рубашки, проверяя краем глаза, не проснулся ли хозяин, за окном четверо дворников расчищали территорию от снега, выпавшего после разбушевавшейся ночью метели. За воротами вот-вот должен был смениться ночной караул — из главного корпуса шёл командир, а ему навстречу маршировал начальник караула. Привычный ритуал для любой гимназии, но мне всегда было интересно наблюдать за слаженностью и синхронностью их действий. Подобные посты занимали исключительно мужчины — крепкие и выносливые. Такие шаманы проходили специальную подготовку, закаленные тренировками. На двух вышках также шла смена — отдав честь, одни охранники покидали пост, другие занимали на следующие двенадцать часов, простаивая под дождём, снегом, жарой.