Ее прямые каштановые волосы настолько длинные, что когда она ползет ко мне на руках и коленях, они тянутся по полу. Сара придерживается стиля хиппи, с веревочками из разноцветных бусин, свисающих с ее шеи, в длинном струящемся платье, которое обтягивает ее бедра, и озорным мерцанием во взгляде. Я почти убеждена, что она не носит бюстгальтер, но у нее довольно изящное строение тела, которое этого не требует.

Она неуклюже вваливается рядом со мной, выпрямляя руки, ноги и при этом улыбается. Что она задумала?

— Что думаешь о нем? — спрашивает слишком тихо, чтобы не быть услышанной.

Убейте меня. Я не собираюсь с ней это обсуждать.

— Он строгий.

Она глядит на мистера Марсо и морщит лоб.

— Не о нем. То есть, да, он строгий и сексуальный... эй! Разве ты не слышала о других его способах использования собственного ремня?

Ремня? Я качаю головой.

— Что ты имеешь в виду?

— Это просто слухи. Сейчас я хочу поговорить о Крисе Стивенсе.

Мне вообще наплевать на Криса, и даже на то, что он пытался переспать со мной в десятом классе, из-за чего я избегаю его с тех пор.

— А что с ним?

— Ты трахнула его?

Мои щеки пылают.

— Что?

Мистер Марсо бросает на меня свой взгляд.

Черт. Я понижаю голос, отчеканивая каждое слово.

— У меня с ним ничего не было.

— Прости, прости. Просто... — Она отделяет прядь волос и начинает заплетать ее в узкую косичку. — Я знаю, что ты была с Прескоттом и Себастьяном, и... другими парнями. Они болтают об этом, и, ну... Не бери в голову. Было невежливо с моей стороны предположить. — Она отпускает косу, сверкая мне ямочками. — Ты не злишься на меня?

— Да, все хорошо. — Я полагаю?

— Клево, потому что мне необходим чей-либо совет. — Она наклоняется и шепчет. — В сексе. И так, как ты... эм...

Шлюха? Падшая? Грязная проститутка? Я стараюсь расслабиться.

— Кто?

— Опытная.

Я сжимаю челюсти.

Кажется, она не заметила.

— Мы с Крисом вроде как встречаемся. Типа, мы целовались и все такое, и я... Я не знаю, сохранять ли свою девственность для кого-то особенного, понимаешь?

Нет, не понимаю. Я не могу представить, чтобы кто-то или что-то было особенным, чтобы пережить это.

Ее лицо настолько близко, что я вижу только веснушки.

— На что это похоже?

Я отклоняюсь назад из-за неловкого вопроса.

— Что? Секс?

— Да. — Облизывает свои губы. — Это.

Только от одной мысли о сексе мои внутренности атакует тысяча пчел. Терпеть его еще хуже, чем облизывать сочащуюся холодную рану, покрытую мертвой кожей и гноем. Но я не знаю, как это для всех — люди ведут себя так, будто девушкам секс должен нравиться, — поэтому пожимаю плечами.

Сара склоняет голову набок.

— Это больно? В первый раз?

— Да. — Мой голос дрожит, и я откашливаюсь. — Это больно. — Никогда не перестает болеть.

— Сколько тебе было лет?

Мне совсем не хочется говорить об этом, но в то же время мою грудь раздирает от огромной необходимости поделиться с кем-то. Никто никогда не спрашивал меня о моем сексуальном опыте. Определенно, не моя мама, и у меня никогда не было близкой подруги. Разве это не то, чего я всегда хотела? Девчачьи разговоры без осуждения?

Я ищу на ее лице признаки бессердечности, а нахожу только яркое любопытство. Оно порождает теплое ощущение внутри меня. Она заинтересована, может, даже завидует. Потому что у меня есть то, чего нет у нее. Опыт.

Вытянув ноги, я наклоняю голову к стене.

— Мне было тринадцать.

— Ничего себе. — Ее лицо сияет в удивлении. — С кем? Как? Расскажи мне обо всем.

Слова приходят легко, льются из памяти, будто вытатуированы на каждой клетке моего тела.

— Мой брат только вернулся домой после службы в морской пехоте, и он привез с собой одного из ребят своего отряда — лучшего друга.

Тогда я была увлечена Лоренцо, его головокружительной привлекательностью, отточенными боями мускулами и суровым очарованием. И он смотрел на меня, как на самую красивую девушку, которую когда-либо видел.

Он все еще смотрит на меня, и я боюсь его до мозга костей.

Сара закрывает рот, скрывая пальцами свою улыбку.

— Ты отдала свою девственность лучшему другу своего брата?

Мурашки бегут по моей спине.

— Он оставался жить у нас, пока не нашел себе квартиру. Однажды ночью я проснулась, не могла заснуть, поэтому вышла на улицу, чтобы посидеть на задней веранде.

Папочка ушел из жизни всего месяц назад, и его потеря все еще ощущалась постоянной сжимающейся болью в груди. Он говорил, что нет ничего невозможного. Доказательство существует в магии музыки. Так что я сидела и напевала его любимую песню Херби Хэнкока, желая невозможного, чтобы он вернулся.