Но я этого не сделаю. Никогда. Делаю вдох и жду, когда мой стояк тоже поймет это.

Когда Айвори исчезает за угол, я прислоняюсь к стене.

Она именно тот тип женщины, который притягивает меня. Женщина, которая убегает во время охоты и оживает, будучи в ловушке. Женщина, которая склоняется перед наказаниями и ищет признания в своем унижении. Женщина, впивающаяся зубами в огромную руку для того, чтобы расплавиться под неумолимой хваткой, перекрывающей ее кислород.

Я требовал от нее честности — никакой лжи и плаксивых оправданий — и предполагал ее отрицательной реакции, неподчинения, или того, что она пошлет меня. Но она этого не сделала, не смогла. Именно в этот момент я осознал, что такова ее природа — давать мне то, чего я хочу. Когда Айвори приоткрыла постыдные детали своей бедности, предлагая мне посмеяться над своей уязвимостью, да помогут мне небеса, это было так прекрасно и трагично, и одновременно соблазнительно — троица искушения.

Жадная пульсация натягивает спереди мои брюки, и к черту все это. Всё просто. Я хочу секса. Грязного, извращенного секса. И больше ничего. Словно неукротимый и разъяренный, будто собираюсь совершить свою последнюю ошибку. Я не желаю двигаться вперед и не в состоянии отпустить Джоан. Но я также жесток в своей ненависти и достаточно мстителен, чтобы с жестким доминированием оттрахать как можно больше женщин, грубо властвую, чего так жаждет Джоанн, но не имеет больше такой возможности. Пожалуй, таким образом она подавится своей же ревностью.

Что делает Айвори соблазнительной приманкой. Я могу дать ей то, в чем она нуждается. Могу тренировать ее, унижать и осквернять, и она позволит мне это. Потому что сдаться — это сама суть ее сексуальности.

Я также могу забыться в ней, потому что она из тех женщин, по причине которых я делаю ошибки.

Только она не женщина.

Она выпускница, ей, по крайней мере, семнадцать лет — возраст для выражения согласия. Но она все еще ребенок, на десять лет младше меня, сексуальное отношения между учителем и ученицей, независимо от возраста, караются тюремным заключением.

Это напоминание отрезвляет меня, и моя эрекция спадает, отчего становится чертовски легче держать себя в руках.

Вернувшись в класс, ученики забрасывают меня вопросами о хроматической гамме и квинтовом круге. Очень медленно моя зацикленность на Айвори начинает забываться.

Пока не открывается дверь, и темные глаза мгновенно обнаруживают мои.

Когда она проскальзывает за парту, я стараюсь продолжать лекцию. Ее нижняя губа поблескивает от слоя мази. Я не задерживаюсь на девушке взглядом. Я здесь самый взрослый, тот, кто контролирует наши взаимодействия. Игнорируя свое увлечение этой девушкой и притворяясь, что не хочу пожирать ее своим взглядом, я устанавливаю соответствующие границы. Я здесь для того, чтобы обучать ее, и как правильно сосать мой член, не входит в мои инструкции.

Если быть честным, то, несмотря на мой позорный провал в качестве главы школы в Шривпорте, я рад, что вернулся к преподаванию. Ничто не наполняет меня чувством значимости, как стоять перед восторженной аудиторией и привлекать внимание звуком своего голоса. Это не просто работа. Это заслуживающее похвалы использование собственной потребности влиять и доминировать в месте, где я могу дисциплинировать бесхребетных, формировать доверчивые умы и вдохновлять учеников своей страстью к музыке.

Энергия наполняет мои вены, когда я слышу, как класс обсуждает применение инвариантной гексахорды. Широко расставив ноги, сижу на стуле в передней части класса, ободряюще кивая и вмешиваясь только тогда, когда ученики отклоняются от темы. Они ожидают от меня знаний, дрожа от моих указаний, и я ловлю от этого кайф.

Вот почему я не боролся за рабочее место в Шривпорте. Мне нужна эта свобода, чтобы оставить в стороне все административное дерьмо и сосредоточиться на собственной любви к преподаванию.

Дискуссия в классе становится громче, голоса спорят, так как возникают дебаты по поводу использовании звукорядов. Я в нескольких секундах от того, чтобы положить этому конец, когда Айвори вскакивает с места.

— У вас, ребята, сложились стереотипные представления в отношении звуков. — Она хмурит лоб. — Но вы все еще можете получить эмоциональный восторг от музыки. — Девушка быстро подтверждает свои точки зрения настоящими примерами из концерта для скрипки Шенберга.

Она ни разу не ссылается на содержание учебника. Даже когда цитирует орнаментальные музыкальные композиции по номеру опуса. Класс слушает тихо, и к тому времени, когда звенит звонок, она блестяще побеждает в дебатах.

Я... впечатлен. Она знает материал практически так же, как и я. Если она играет на пианино с такими же способностями, то я должен буду наказать ее только за то, что она чертовски очаровала меня.

Ее взгляд улавливает, когда аудитория становится полупустой. Остаются пятеро учеников, но я слишком сосредоточен на одной, чтобы замечать остальных. В ее взгляде есть что-то распознаваемое. Недоверие? Обвинение? Надругательство. Чему бы она ни подвергалась, это одновременно мучительно и оскорбительно.

Я ожесточаю взгляд, делая молчаливый выговор. Она смотрит в сторону, потирая вместе намазанные смягчающим средством губы, наблюдая за своими сверстниками.

Трое парней и две девушки представляют ведущих пианистов в Ле Мойн, в том числе и гребаный хипстер Себастьян Рот. Он передвигал стулья, подсаживаясь ближе к Айвори, оставляя ряд между ними. Я не стану обращать на это внимания до его первого долбаного взгляда на девушку.

Так как личные дела учеников не были сданы до обеда, я не смог их прочесть. Но я знал, что заключительные занятия в моем расписании будут проходить в небольшой группе. Большинство привилегированных, готовых раскошелиться за дорогостоящее обучение, проиллюстрированное на глянцевой брошюре Ле Мойна целой страницей, присутствуют здесь в соотношении 1: 5 учитель-ученики.