— Значит, украл ключи от отцовского сейфа, — пробормотал Страж и вдруг посмотрел на него уже нормальными, совершенно человеческими голубыми глазами. — Ох, как скверно-то, малыш...

Скверно. Кто ж спорит? Отец прибьет, когда узнает...

Туман стал плотнее и сковал по рукам и ногам невидимыми путами...

...пусть прибьет, пусть излупит до черных разводов, пусть на месяц прикует к позорному столбу... Веки стали неимоверно тяжелыми...

...так хочется жить!

Эро с сожалением следил за тем, как тело юного волка растворяется в тумане. Не в его правилах было жалеть преступников, но этого было действительно жалко. Мальчишка боялся смерти, не зная о том, что смерть иногда бывает избавлением от наказания.

Это было самым неприятным в его работе, тот момент, когда Страж отступал, выполнив свою работу.

Глупого волчонка нельзя было жалеть. Он пришел в Зачарованный лес, чтобы убивать. Он воспользовался неожиданным открытием отца, чтобы спокойно пройти сквозь древнюю защиту предков...

— Проклятье! — Пауль круто повернулся, едва не поскользнувшись на скользкой от осенней росы траве, и побежал в сторону площади.

Плевать на мальчишку. Сейчас сыщика волновало другое: отцом бестолкового Агнара был вожак клана Лунных волков, а когда Эро видел его в последний раз, тот как раз ожидал визы на пограничном эльфийском переходе. И теперь чертов шонаг Гринольв, вероятно, где-то здесь, в Зачарованном лесу. В опасной близости от Соньи, такой ранимой сейчас, когда до полнолуния оставались считанные минуты.

Пауль думал только о том, что надо было все-таки запереть чертов амулет и проклинал себя за забывчивость. Он же хотел, хотел прошептать нужные слова, когда его пальцы коснулись замочка цепочки под рыжими волосами, но обо всем забыл к чертям собачьим, заглянув в затуманенные страстью зеленые глаза.

Он торопился и волновался, только поэтому его можно простить за то, что пробегая мимо старой разлапистой ели, он не заметил темной тени, которая следила за ним светящимися в темноте желтыми, полными затаенной ненависти глазами.

На площади по-прежнему играла музыка, а целующихся парочек было столько, что я уже и не знала, куда глаза спрятать. Ну, правда. Как-то неловко было стоять тут в одиночестве и смотреть на чужое счастье. И где-то, наверное, даже завидовать.

— Такая красавица не должна проводить вечер Дня поцелуев в одиночестве!

Я обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от меня, опершись о фонарный столб и скрестив руки на груди, и смотрел на меня тяжелым взглядом, раздевающим, прожигающим насквозь.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос упал до шепота, но он, конечно же, услышал.

— Я думал, что еду по делам, — он улыбнулся и в одно плавное движение очутился возле меня, — но вижу, что хорошо развлекусь.

Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, я дернулась в попытке вырваться, но где там. Он всегда был значительно сильнее.

Гринольв наклонился к моей шее и провел холодным носом по коже, которая вмиг покрылась мурашками от ужаса.

— Ты все так же прекрасно пахнешь, но запах мяты тебе не идет.

Я молчала, не в силах произнести ни звука.

— Скажи, ты правда думала, что я поверю в то маленькое представление на суде в Темном дворце?

И вдруг отпустил мое запястье, чтобы больно сжать левое плечо.

— Скажи, отметина от зубов моего братца все еще здесь? — провел по шелковой ткани ладонью и сам ответил на свой вопрос, поглаживая шрам, спрятанный под рукавом:

— Конечно здесь, куда ей деться? И знаешь, что это значит?

Я, словно зачарованная, стояла на месте, не в силах пошевелить даже пальцем, но все-таки смогла повести головой из стороны в сторону.

— Это значит, что ты моя, — он утробно заворчал, довольно и предвкушающе, — ты принадлежишь нашей семье. Мне. Навсегда. А я со своим не расстаюсь.

Оскалился, блеснув ровным рядом зубов, и притянул меня к себе, буквально впечатав в свою грудь. Я не двигалась, я следила за тем, как его лицо приближается к моему, и молила всех известных мне богов о мгновенной смерти. Его губы были жесткими, а поцелуй и близко не напоминал о том, как меня еще совсем недавно целовал совсем другой мужчина. Его рот кусал, а запах забивал ноздри, пытая своей силой, не давая вздохнуть. Мне показалось, что время остановилось, а потом я услышала запыхавшийся голос: