Впервые фильтры я вставила на третьем курсе, когда ряды школьников пополнил Синдри Варг. Волчьей крови в нем была капля, настолько маленькая, что даже нюхачи проворонили этого мальчика, позволив ему вырасти свободным магом. Повезло ему.

Он был смешливым, светловолосым, наивным и позорно добрым для волка. Впрочем, волком он и не был. Он даже не знал о том, что он мог им быть. Меня тошнило от одного его вида, меня выворачивало наизнанку каждый раз, когда он случайно забредал на наш этаж в общежитии, ночные кошмары стали моими вечными спутниками... И я не выдержала, приняв однажды предложенные ректором фильтры.

— Они сделают меня слабой, — неуверенно проговорила я.

— Они помогут тебе быть счастливой, девочка, — решительно опроверг мои слова Вельзевул Аззариэлевич. — Оставь прошлое в прошлом. Просто живи. Жизнь прекрасна и удивительна, поверь!

Сложно верить человеку с такими одинокими глазами, сложно смотреть в лицо своему страху, так чертовски сложно прятаться от жизни!

— Соня, — Пауль положил руку на мое колено и почти в тот же миг отдернул, словно обжегшись, со словами:

— Прости! Я...

Не бояться.

Медленно взяла его за руку и положила назад. Мне совсем-совсем не страшно. Вот ни капельки. Не рядом с Павликом.

Афиноген мурлыкнул, прыгнув к захныкавшей Оливке, а я решилась посмотреть в глаза Эро.

— Это ты меня прости. Я тебе верю, правда.

И в доказательство прижала его кисть своей рукой.

— Видишь, никаких истерик. Меня даже не тошнит! — гордо и немного удивленно сообщила я.

Признаков тошноты и приближающейся паники действительно не было.

— Я рад... — тоскливо ответил Эро и косо ухмыльнулся.

Осторожно высвободил свою ладонь из моего захвата и, словно извиняясь, произнес:

— Но нам правда надо ехать, если мы хотим успеть до заката.

Кажется, он обиделся, но возможно, это только очередной приступ моей паранойи.

Старуха проснулась непривычно рано, скрипя и постанывая, спустила ноги с высокой кровати и посидела с минуту, рассматривая в полумраке осенней ночи скрюченные пальцы с разбухшими изношенными суставами. Жизнь прошла как-то незаметно: казалось бы, еще вчера они с подружками пускали венки по воде, гадая, кто из них раньше выйдет замуж, а уже сегодня зима основательно забелила голову и прибила спину к земле сугробом старости.

В умывальне безжалостное зеркало глубокими морщинами и выцветшими глазами констатировало скоротечность жизни. Куда пропала красота? Словно корова языком слизнула…

— Что ты бормочешь, мать? — проворчал муж, отворачиваясь к стене. — Не спится ж тебе…

Не спится, давно не спится и тревожно гонит из дому, едва умолкнут полуночные птицы. Совсем как в молодости, когда бабкина кровь не давала покоя и гнала прочь из дома. Пройтись по осенней росе, рассекая вмиг повлажневшим подолом молочный туман, передернуть от морозного воздуха плечами, распустить черные тяжелые косы и танцевать, подняв руки навстречу к матери-луне.

Но косы давно уже не черные и не густые, а руки не так-то просто поднять над головой, да и подруги по танцам не один десяток лет танцуют в другом месте.

Осторожно ступая по предательским половицам, старуха дошла до двери, принюхалась к тяжелому ночному духу дома, изогнула шею и оскалилась на пискнувшую в углу мышь, повернула щеколду и шагнула во двор.

Луна совиным глазом смотрела с еще совершенно черного неба. Сколько еще до рассвета? Два часа? Три? Что заставило подняться так рано и выгнало из дома? Не тот уже возраст, чтобы гнаться за лунным светом, миновали буйные дни непоседливой молодости. Что ж ты тянешь меня, богиня? Я уже стара, чтобы быть достойной дочерью…

К босым ногам немедленно прилип влажный от росы песок и мелкий домашний мусор, за стеной сарая протяжно и громко вздохнула Мальвина, досадуя на свой невеселый коровий век, Жук тявкнул несмело и звякнул цепью, выбираясь из будки, чтобы посмотреть, что заставило хозяйку подняться еще до рассвета. Окинул старуху внимательным собачьим взглядом и вдруг попятился, оскалившись и вздыбив шерсть на загривке.

— Ошалел ты к старости, что ли? — беззлобно спросила женщина и протянула к псу морщинистую руку, но он не вильнул хвостом и не сложил радостно уши, а прижал голову к земле и протяжно завыл, припадая на передние лапы.

— Да что ты, Жу… — старуха сделала осторожный шаг, еще не зная о том, что это последний шаг в ее жизни, и вдруг оглянулась на странно знакомый звук за спиной. Из темноты блеснуло желтым, послышалось недовольное ворчание, а потом чудовищная сила бросила женщину назад, вырвала остатки жизни из немощного тела, разворотила, раздробила, уничтожила, разбрасывая куски человеческой плоти на метры вокруг.

Жук забился в дальний угол конуры, не скулил, не визжал, не лаял, а только дрожал, не сводя глаз с того, кто хозяйничал сейчас во дворе. Старый пес, поджав хвост, следил за тем, как чудовище, щелкнув мощными челюстями, шагнуло к дому, а спустя минуту оттуда раздался глухой вскрик хозяина. Прислушивался к шуму и грохоту, проклиная себя за трусость и за то, что даже не предпринял попытки спасти тех, кто кормил и любил его долгие годы. Вздрогнул, когда дверь дома распахнулась…