За ними вошла Пелагея, закрыла за собой дверь, обитую изнутри овчиной, успевшей порядком облезть. Маркел увидел на столе пустую деревянную миску, а у печи на полу - кучку щепок. Спросил:

– Дров нет?

Хозяйка заговорила горестно:

– На себе из лесу не принесёшь. В хлеву доски отдираем, всё равно пустой стоит.

– Чем кормитесь?

Она принялась объяснять:

– Муки у нас не спрятано. Мы с Полей перед зимой собрали желудей, кожуру с них счищаем, ножом их режем, сушим, в воде мочим, после снова сушим, варим и мелем. Каша у нас с этого, лепёшки.

Маркел подумал: "Как усердно про жёлуди толкует. Хочет убедить, что только их и едят. Конечно, ещё что-то да имеется - кислая капуста хотя б, грибы сушёные". Сказал с непривычным дружелюбием:

– Я к вам пришёл не запасы искать. Сейчас пойдёмте ко мне - пообедаем, - он, повернувшись к Пелагее, отметил, как у неё при этом слове ожили глаза на бледном, без кровинки, лице с обтянутыми кожей скулами.
– За обедом, - медленно произнёс, усиливая впечатление, - я посмотрю... и обсудим. Может, и женюсь.

– Как же так-то...
– пробормотала мать, явно страшась подвоха.

– А чего тут не так?
– произнёс он насколько мог добродушно.
– Вас Федосьей зовут?

– Крещена Федосьей...
– прошептала женщина и вдруг взмолилась: - Уж вы не сделайте нам беды!

– Я пришёл по честному намерению!
– произнёс Неделяев с выражением прямоты и важности.
– Теперь и вы честно скажите: дочка - честная девушка?
– он с полминуты смотрел на мать, затем повернул голову к Пелагее.

Та, ни жива, ни мертва, кивнула. Мать сказала гостю:

– Честна как есть она!
– и стала утирать слёзы рукой.

– Ну, так идём, что ли!
– воскликнул нарочито весело Маркел и нетерпеливо притопнул сапогом.

Федосья быстро перекрестилась, надела поверх стёганки овчинную шубу. Неделяев вышел вместе с женщинами и в то время, когда хозяйка запирала избу на замок, взял Пелагею под руку, повёл на улицу.

Ещё с тех пор, как он погостил у лесничего, впечатление от уюта в его доме, от порядка, тепла и застолий стало искушать Маркела тем, что неплохо бы заиметь свою Авдотью, которая подавала бы ему невиданные им кушанья, обметала веником снег с его сапог, когда он придёт домой, говорила бы кому-либо о нём с благоговением "они" и "Маркел Николаич".

Однажды у себя в кухне он присел на табурет перед тяжело дышащей Потаповной, полулежавшей на лавке, заговорил доверительно:

– Не знаю, кого в жёны взять. Надо мне, чтоб девушка была скромней скромного, вставала до света и за работу. Чтобы варила, жарила, парила, пекла лучше других. И чтоб не только каждое моё слово исполняла, но и без слов знала, чего мне желательно.

Потаповна поморгала слезящимися глазами, прокашлялась, проговорила:

– У Федосьи Киловой младшая дочка тихая. Федосья сказывает: уж как смирна-а!
– старуха для выразительности тянула "а", пока не закашлялась. Переведя дух, набрав простуженной грудью воздуха, продолжила: - Ей уж никак семнадцать, а то и осьмнадцать. Стряпать она должна уметь от матери. Федосья это превзошла.

– Это вам точно известно?
– требовательно, с недоверием спросил Маркел.

– Муж мой покойник дружил с мужем Федосьи, с Афанасием Киловым, и в прежнее-то время сытое, когда не слыхали ни про красных, ни про белых, были мы с мужем у Киловых в гостях. И очень вкусным Федосья нас угощала, - высказала Потаповна, вздохнула, прищурилась, вспоминая.

Маркел спросил с живым интересом:

– Что ели?

– Всего не помню. Уток, помню, ели с грибной подливой на белой муке, со сливками. Дикие утки - Афанасий их из ружья набил.

"Так!" - с удовлетворением произнёс мысленно Неделяев.

Ему, уроженцу Саврухи, фамилия Киловых была знакома; теперь же он стал досконально расспрашивать Потаповну об этой семье. Позже завёл разговор о ней с председателем сельсовета Пастуховым, который любил порассказать о каждом (за исключением некоторых персон). В итоге Неделяев получил, как он сказал себе, полную картину.

49

Афанасий Килов при царе упорно поднимался из бедности, не только пахал да сеял, но был рыболовом, охотником, а также портняжничал. Шил селянам нехитрую одежду, чаще же чинил старую. Постепенно, хоть в зажиточные и не вышел, с нищетой простился. У него с Федосьей подрастали две дочери, Пелагея - младшая. Он надеялся сделать из них портних и сам мечтал серьёзнее заняться пошивом, копил на швейную машинку "Зингер".

Когда набрались нужные деньги, запряг коня, покатил в Сорочинское, где была торговавшая швейными машинками лавка. К тому времени царский режим сменился новой властью, она тоже только что опрокинулась, о чём Килов особо-то не задумывался. Полагал, что при любой власти ценят одежду, продают, покупают, меняют, как и женятся, рожают и хоронят. Боялся он не властей, а охотников до чужого добра, которые пошаливали во все времена, но уповал - на людной дороге средь бела дня не нападут.

Он купил швейную машинку, переночевал в Сорочинском у знакомых, направился домой, но на выезде из села его остановил пост военных с красными повязками на рукавах. С Афанасия потребовали документ, на какие деньги и зачем куплена им машинка "Зингер", если он, по его словам, крестьянин. Он говорил, что прирабатывает пошивом, и о нём решили: "В ревком!"