– Вот и хорошо, моя Полюшка.

Встав, аккуратно обнимая её, бережно прижимал её тело к своему, поглаживал спину, поясницу, зад девушки, шепча:

– Ты меня слушайся, я тебя буду любить... любить мою Полюшку...

Она перестала дрожать, он ввёл её в баню и велел поворачиваться перед ним, всю оглядывая. У неё, невысокой, были покатые плечи, широковатый таз, недлинные ноги она ставила носками немного внутрь. О её худобе он подумал: "Откормится - титьки, ляжки, зад нальются". Велел ей поднять руки, глянул на густую растительность под мышками, затем указал прилечь навзничь на лавку, разведя ноги. Посмотрев в промежность, произнёс одобрительно:

– Петунья у тебя в меху.

Поля, взиравшая на него с самозабвенной покорностью, при слове "петунья", отнесённом к тому, что звалось иначе, моргнула и вытаращила глаза: слово вызвало у девушки верх трепетного почтения к Маркелу.

Он окатился водой и, с силой потирая себя намыленной мочалкой, велел Поле мыться. Она старательно вымыла голову, тоже взялась тереться мочалкой, потом водой из таза смыла с себя мыло, села на лавку и с выражением тяжёлой вины прошептала:

– Нету больше моей силы...

Он в меру похлестал её веником по плечам, по бокам, ляжкам и икрам, жестом приказал опрокинуться на спину поперёк лавки, бросил жарко:

– Растопырь!

Обеими руками помог ей развести ноги так, чтобы пятки умостились на лавке, и стал всаживать. Поля, с зажмуренными глазами ойкнув, страдающе охнула грудной глубью, подбросились ступни. Маркел, согнув ноги в коленях и упираясь расставленными ступнями в пол перед лавкой, а руками в лавку вплоть к бокам Поли, разъярился, торя путь, и так и частил задом вверх-вниз, вверх-вниз. Оттрудясь, сказал, глядя на её слёзы:

– Про петунью знаем, а душа приняла ли?

– Приняла, - прошептала она не сразу, ещё не придя в себя.

В избу он шёл позади неё, наблюдая, как она неуклюже переставляет ноги из-за не уходящего чувства помехи меж них. В кухне Федосья и ожившая Потаповна жадно-тревожно воззрились на вошедших.

Маркел сказал Федосье, как говорят что-либо обыкновенное:

– Теперь вы моя тёща.

Она перекрестилась, встала с табуретки в порыве припасть к груди парня, но остереглась и обняла дочь.

Вчетвером пили в комнате чай, долго ели. Маркел расспрашивал Федосью об известных ей кушаньях и о том, научила ли она дочь все их готовить. Потом Потаповна и новоиспечённая тёща удалились на кухню, и зять на кровати принялся Полю, как он сказал, "прожаривать, чтобы петунья маслилась, горячая, что скородумка".

На другой день он привёл Полю в сельсовет, и Авдей Степанович Пастухов записал их мужем и женой.

51

В конце февраля, когда зима, как говорили старики-селяне, теряет рог, на последний морозец издавна выносили сбережённое на посев зерно. Караваи ржаного хлеба с заветным словом уделяли скоту, чтобы упасти его от падежа. Радовались, если ночь звёздная, и по исстари хранимому обряду просили звёзды, которые, как считалось, особо заботятся об овцах, ниспослать больше ягнят. Ныне же селяне, привыкшие видеть зерно, выгребаемое чужими руками из тайников, не поднимали глаза ни к звёздам, ни к ночному, ни к дневному светилу. Все помыслы, чувства сплавлялись в нещадное искание - что положить в рот?

При заставляющем щуриться солнце Маркел Неделяев, чекист, два милиционера, похрустывая сапогами по снегу, вели через двор к сараю мужика-хозяина в перепоясанном армяке и его тепло одетую жену, натянувшую на голову поверх платка шапку.

– Ишь, замочек!
– произнёс ядовито Маркел, когда мужик всунул ключ в тяжёлый замок на двери.
– Есть что под запором держать.

Мужик, будто не поняв, повернул к Неделяеву голову, уставил в него недвижный взгляд. Маркела так и потянуло угостить его кулаком в нос, но чекисту, главному здесь, не понравилось бы своеволие, и милиционер только зло скривил губы. Хозяин, повозившись, отомкнул замок, приотворил дверь и отступил на шаг.

– Откройте как следует!
– приказал чекист. Выбритый, в очках, он был в белой папахе, в новом жёлтом полушубке, на поясе на одном боку висела расстёгнутая кобура с револьвером, на другом - небольшая кожаная сумка.

Мужик медленно открыл дверь нараспах, замер. Чекист бросил ему:

– Входите!
– взглянул на бабу: - И вы тоже!

Он, Неделяев и милиционер вошли в сарай за хозяевами, ещё один милиционер, оставшись у входа, посматривал во двор и на улицу, по ней осторожно приближались один, второй, третий житель. Внутри сарая вошедшие в первую секунду после солнечного света увидели лишь темноту, раньше других к чему-то покрытому рогожей шагнул Неделяев, потянул хозяина за рукав:

– Рогожу сними!

Тот стоял, будто не слыша. Маркел вопросительно взглянул на начальника в белой папахе. Чекист кивнул милиционеру с винтовкой, который, сбросив ремень с плеча, сунул прикладом в поясницу мужику. Охнув, тот обеими руками потащил рогожу, под ней лежали нижняя часть туловища мужчины с одной ногой, рука, обрубок другой руки.

– Где остальное?
– спросил чекист хозяина.

Тот, без всякого выражения на лице, молчал, уставив свой недвижный взгляд в лицо спросившего. Человек в очках вновь кивнул милиционеру, и приклад оковкой приложился к боку мужика. Утробно взвыв, хозяин рухнул на колени.