– Всё?

– Да, п-пожалуйста, - парень бледен, устремляется к выходу.

Я провожаю его, закрываю дверь и возвращаюсь к Марте.

Она стоит с зачарованным видом перед коробкой из белого картона. Её глаза блестят. Мои тоже - из-за того, что у меня получилось доставить ей оригинальное удовольствие. За мгновение, как только в головке Марты чуть не появились мысли, которые могли бы отвлечь её от всего этого, со словами: «Ужин для Госпожи Марты», - я бросаюсь снять верхнюю часть коробки. Какие-то хитроумные загибы и скрепления задерживают открытие её секунд на семь – меня швыряет к грани раздражения. В коробке, ожидаемо, тарелка-баранчик прямоугольной формы. Основание черное, матовое, а клоше ослепительно белое и тоже матовое. Ухватываюсь пальцами за ручку крышки-колокола, выжидаю полсекунды и открываю содержимое баранчика. От увиденного у меня во рту образовываются слюни. Местами нежно-бледненький, местами красненький, местами коричневинький, присосками кверху, с беспорядочно изогнутыми щупальцами, заполняя собой всю прямоугольную тарелку, сантиметров сорок в диагонали, поджаристый, местами до корочки, осьминог. Между щупалец золотятся половинки тушёного картофеля, зеленеются листики петрушки, красуются дольки лимона, и блестят чёрные оливки, чуть сморщенные из-за тушения (единственное, к чему следовало придраться).

– Ммм, - издаёт довольное мычание Марта, и пока я суечусь за приборами, салфетками, бокалом и вином, она отбрасывает стул в сторону, облокачивается локтями на стол, отставляя свою прелестную попку, и начинает отрывать пальцами поджаристые присоски, отправляя их в рот.

– Самая вкусняшка, - пищит она, некультурно, но умопомрачительно причмокивая.

Я подхожу к ней и хочу оформить сервировку стола: извлечь уже содержимое из коробки, убрать коробку с глаз долой, положить приборы перед ней и прочее - но она грубо оттолкнула меня от этого занятия, дав только положить на стол приборы, и впившись ногтями мне в бок, пристраивает меня вплотную к себе сзади, а сама опять облокачивается на стол локтями, нависнув над блюдом, и продолжает отрывать поджаристые присоски от щупалец осьминога, кусать лимончики, и даже умудряется воткнуть в одну оливку ноготок, чтобы тут же отправить ту в рот. Она наклоняется к своей «будущей» трапезе, словно кошка, чтобы вдохнуть аромат и лизнуть лимон, и её ёрзающая от этих действий попка, в которую мне приходится упираться, потому что так меня поставила Марта, и показывающаяся из-под задирающейся куртки спинка затуманивают всю работу моего мозга. Я беру Марту за талию, на что она никак не реагирует, и начинаю гладить, и слегка массировать её, насколько позволяла проникающая способность куртки, водя четырьмя пальцами ближе к её животику, а большими пальцами по спине. Осмелев, запускаю руки ей на живот. Марта продолжает демонстрировать свою нулевую реакцию, а я вдруг испытываю беспокойство, потому что понимаю, что не рассчитал опасность такого своего поползновения, и теперь близок к опасному моменту, когда зайду слишком далеко, и мне будет невозможно остановиться без «негативных» последствий, но она выпрямляется, и я понимаю по её стойке, плотоядному взгляду и потирающей ладошки, что она «созрела» для ужина, и хочет приступить немедленно к трапезе, но именно в данный момент ожидает стул. Бросаюсь исполнить не озвученное Мартой желание, и она опускается на стул, не обращая на меня никакого внимания, но целиком поглощённая зрелищем осьминога. Марта выгибает спинку, положив предплечья на стол, растопырив пальчики, и приготовляется получить вид еды и приборов перед собой, и когда я удаляю со стола всё лишнее, а на нём остаются лишь осьминог в тарелке и приборы по бокам от блюда, Марта бесцеремонно протягивает, не отрывая взгляд от стола, руку к моему лицу и поигрывает перед ним пальчиками. Я смотрю на её руку и играющие пальчики, на них остались остатки еды. Догадываюсь, что она хочет, и облизываю по очереди каждый из её пальчиков. Марта не даёт мне долго наслаждаться процессом, бесцеремонно вытирает свою ладошку об мой живот и хватается за приборы. Остаётся налить Марте вина, которое она не очень-то жалует, но того требует ритуал. Что я и делаю, украдкой наблюдая, с каким аппетитом она набрасывается на трапезу.

– Ты мне сегодня нравишься, очень нравишься, - говорит она, когда уничтожает одну треть порции и, оказавшись не в состоянии осилить более, откладывает вилку с ножом. – И меня это бесит, - резко заканчивает она, вытерев салфеткой губки и откинувшись на спинку стула.

Пока она говорит, я стою сзади неё, как и во время всей её трапезы, готовый служить, и разглядываю её, иногда заглядывая на плотно составленные голенькие ножки.

– Я в растерянности, Госпожа.

– Это я в растерянности, что плохо уже само по себе! А ты не можешь к ней даже приближаться. Вот. И это, видимо, то, чему тебя не обучить никогда. – Она поворачивается ко мне вполоборота, положив одну руку на стол, вторую на спинку стула и скрещивает ножки. – Глаза вниз и на колени. Как ты разговариваешь с госпожой?!
– я исполняю. – Вот. Если бы ты это сделал быстрей, чем я произнесла, мне бы это понравилось, потому что осьминог был вкусный, но ты постоянно мнишь себя каким-то особенным и исключительным…рабом. – Она произносит последнее слово, понизив интонацию.
– Ты постоянно думаешь, что возвышаешься над другими, такими же как ты. И вот эта твоя спесь не даёт мне покоя. Смотри. Я сейчас скажу тебе только одну фразу, и ты сразу обнаружишь свой характер, чего у тебя быть не должно, потому что о каком характере у тебя может идти речь? Где он? Ты – комок инстинктов, а будь в тебе хоть что-то ещё, ты сейчас не находился б на полу. Тебе разве ни о чём не шепчет ошейник у тебя на шее? – и Марта с силой ударяет по нему. – Не отвечать!
– командует она и наносит ещё один удар. Возвращает руку на место, а через секунду ударяет ещё раз. – Сядь, чтобы мне было удобно тебя бить. Или ты считаешь, что заслуживаешь награды?

Я вычисляю удобную траекторию для нанесения ударов Марты, сидящей на стуле, по мне, сидящему на полу, и смещаюсь в сторону. Она смотрит на меня две секунды, а потом наносит мне по шее несколько ударов с разными временными промежутками. Что сейчас? Что ты «пережила», Марта? Что за «волну» ты поймала? Пресыщение так подействовало на тебя или именно мясо осьминога вызывает в тебе «странную» агрессию? Ведь, за игривым началом у тебя просматривается темнота, встревоженная с глубины души. Уверен, я правильно считываю это у тебя по глазам. И я озадачен, но рад, что сильней даже этого.

У нас с Мартой не чистые отношения ни доминирования-подчинения, ни садомазохизма. Что-то от первого, что-то от второго. Я больше за эмоциональную и интеллектуальную составляющую таких отношений, Марта, пока ничего не происходит, лишь грезит доминированием. Мы оба с ней при обсуждении этих сессий пришли к выводу, что истязания будут нужны: ей, потому что только в случае этого - угрозы и применения воздействия физической болью - у неё получится, пожелавшей попробовать доминировать, указывать и получать желаемое, а мне, потому что мне будет мало просто обещания (гарантии) награды за служение, а вот когда за неисполнение или ненадлежащее исполнение приказа будет следовать физическое наказание, а вот когда за болью вообще кроется какая-та тайна (это уже моё) - это совсем другое дело, даже для человека, никак не относящегося к таким переживаниям. Но самое главное – эмоциональная и интеллектуальная составляющая. Не только для меня, знающего это, но и для всякого, кто это даже не допускает. И этим двум составляющим быть, благодаря моим стараниям, явно или в обход, но быть. Я слишком много сталкиваюсь с властвованием, я всё могу просчитать, вижу людей насквозь, и знаю, какая б идея не была мной и мне подобными взращена, не найдётся необходимого количества людей, способных противостоять соблазну или лени, чтобы довести эти идеи до обозначенного счастливого финала, поэтому я не могу жить не беспокойно. Но тут - Марта! Женщина, которая работает парикмахером, оказалась для меня находкой, кладом, подарком. У неё под тонкой и нежной кожей мощная инициация. Я, может, обманываюсь, но признаюсь сам себе, что по некоторым позициям Марта мощней меня. И это приятно. Если бы не было этого её превосходства надо мной (правда, я не могу сказать точно в чём), мы бы с ней вообще ничего не «замутили». Я ещё не расшифровал, что это: сбой в алгоритме мироздания или сознательный акт высшего разума - допустить ко мне человека с таким настроением. Ко всему прочему, она самая вкусная, самая красивая, самая интересная и самая властная женщина из всех, кого я встречал.

Я гармонично развитый человек, и во мне присутствует сильное начало, чтобы созидать, и слабое, чтобы быть разрушенным, чтобы быть замененным новым созданным. И эта слабая сторона тоже нуждается в стимуляции, чтобы она не стала хиреть, а как результат, не стал хирый наполовину я. И эта слабая сторона может быть простимулирована только сильной стороной другого. Где такие?

Но сейчас я не слишком понимаю, что делает Марта, и это продолжается полминуты, а по прошествии её я куда-то проваливаюсь. Марта знает, что надо делать, знает, когда надо остановиться. Не думаю, что их в магистратуре Высшей Школы Психологии обучали таким вещам, но видно, что что-то она оттуда вынесла...для нас.

Я стою на коленях и уже не чувствую боли, лишь какая-то густая и томная среда начинает медленно заполнять моё тело. Сначала я ощущаю это плечевым поясом, потом оно распространяется по рукам, опускается в район живота. Крадущаяся и расползающаяся внутри меня субстанция блаженна и приятна. Она щекочет мне кости, отдаётся приятной пульсацией по мышцам и заставляет ощущать движение крови по сосудам. Я стараюсь сохранить рассудок, чтобы констатировать происходящее внутри меня, пытаюсь запомнить возникшее состояние, чтобы потом, в тяжёлые минуты мочь усилием воли возвращаться к нему, лишь подумав о нём, вспомнив. Осознание того, как действует на меня это состояние, настораживает, а осознание безграничной его градации, напирающего и напирающего, неповторяющегося качеством, пугает своим непрекращающимся ростом. Пытаюсь отслеживать, пытаюсь не перестать отслеживать, как это, зародившись, устремляется к внешней периферии и внутрь моего тела: к коже и ногтям, и в кости, в самую глубину костей, в глубину глубины костей, – но что ожидает меня, когда оно заполнит мне мозг? Стараюсь удержать распространение этого состояния в тех границах, в которых обнаружил, начинаю молить о сне, о забвении.

– Так не пойдёт, - говорит Марта, удерживая меня рукой за ошейник, – сюда смотри.

Я фокусирую зрение и нахожу её взгляд.

– Ты сам пробовал, чем ты меня сегодня накормил?

Сначала у меня возникает, даже, что-то типа агрессии. То ли оттого, что меня «разбудили», то ли просто, как естественная реакция: реакция на Марту, как на постороннего человека, находящегося поодаль меня в моей квартире.

– Нет, Госпожа, то есть – да, Госпожа.

– Так «нет» или «да»?

– Я пробовал такое же перед этим.