Наклоняюсь к куртке, показываю Марте, что хочу на неё надеть её. Кладу куртку обратно на диван, чтобы принять от неё бокал и плеть. Красиво, как реликвию, опускаю на пол и то и другое. Она подставляет себя, чтобы я смог надеть на неё куртку. Застёгиваю молнию, ремешки. Опускаюсь за бокалом и плетью, вкладываю их в руки своей Госпожи.

Видимое заставляет трепетать. Отступаю на шаг, присматриваюсь к деталям, к порядку. Марта даёт обойти и рассмотреть себя со всех сторон.

На диване остались одни трусики. Теперь надо придумать как - как можно дольше смотреть на Марту в куртке и сапогах, хотя бы две лишних секунды?

– Можно, Госпожа? – спрашиваю и указываю пальцем на трусики.

– Что – можно?

– Надеть их тебе, Госпожа?

– Я вот даже не знаю, тебя сразу наказать или позже.

– Я просто подумал, - и осёкся, а трусики уже были у меня в руках, - нет, мне показалось… я хотел сказать… О, Госпожа, они так скорей хотят на тебя!

Я упал на колени и наклонился к ногам Марты, чтобы попытаться надеть на неё трусики, но мне в бедро «воткнули» каблук.

Появилась боль, чуть меньше, чем если бы мне в это место стали ввинчивать шуруп. Я подумал, что смогу стойко перенести давление каблука, пока Марта не насладится моментом, но мне на помощь пришло то, что я мало когда себе мог объяснить. Я спокойно смотрю на вдавленный каблуком участок джинсов, а про себя думаю: «Вот, сидит человек, а перед ним стоит другой и причиняет ему боль». Я думаю; мысли приобретают аналитический характер - внимание сосредотачивается на этих мыслях, не поспевая «сгонять» к тем участкам мозга, которые сигнализируют о боли.

– В глаза смотри, - следует её команда.

Я поднимаю на неё взгляд.

Давление каблука усиливается.

– Проси прощения, - следует приказ.

Я наклоняюсь, как могу, и начинаю облизывать её сапог.

Наверно, следует красивый жест Марты, я этого не вижу, но ощущаю, как мне по спине приходится удар плетью. Я лишь выгибаюсь в спине, не останавливаясь в своём занятии.

– Мне кажется, если тебе сейчас же не преподать урок, потом будет поздно. Тем не менее, - и ты помни это, пока мне не надоест, - если в следующий раз вместо приятного переживания ты предложишь мне какой-нибудь вопрос, я найду себе другого раба, который будет свою госпожу только радовать.

– Не надо, Госпожа, я всё сделаю. Всё-всё.

– Не надо? Сколько раз я уже слышала, что ты всё сделаешь? А ты только и делаешь, что расстраиваешь меня. Я уже думала, как меня сейчас будут облачать в эти приятные трусики, а ты? Что сделал ты? Кто ты после этого?

– Госпожа Марта, ты знаешь, что все ошибки я совершаю только из-за безумного почитания и любви к тебе. Ты, знаешь, что…

– Я всё это уже слышала, и мне это тоже надоело. Я что, много прошу? Или непонятно выражаюсь? Вот… - она запнулась, подбирая слова, - ты живёшь в каком-то там своём грёбаном мире, и в этом твоём мире, здесь, с тобой сейчас какая-то малолетняя хотелка шоколада и шампанского. И у тебя во всём так! На что тебе не укажешь, ты всё видишь в каких-то долбанутых красках! И в этих своих долбанных красках у тебя нарисовано, что твоя госпожа просто обожает стоять по полчаса полуголой перед стеклянной стеной с видом на потухшую Ригу и давиться шампанским. И заметь, без кофе, без ужина, без перспектив.

– Да, Госпожа. То есть я хотел сказать – нет. Нет - всем предыдущим моим действиям. Сейчас я всё исправлю.

Я прекращаю лизать сапог Марты и изготовляюсь для надевания трусиков.

Марта позволяет мне сделать это. Когда трусики оказываются надеты, начинаю поправлять. Это мой любимый момент. Я стараюсь расположить и распределить ткань, учитывая особенности строения области бикини Марты. Каждая складочка принимает свою полосочку, каждый бугорок - свой шовчик. Я присматриваюсь и анализирую, насколько «своё» место заняла резинка, и поправляю её вверх или вниз, в зависимости от необходимого. Снова и снова возвращаюсь к губкам, где перфектно укладываю ткань, периодически запуская пальцы под трусики, чтобы до нужного оттянуть их от тела и уложить обратно правильным образом. Иногда мне кажется, что в результате моих действий трусики слишком сильно натягивают Марту в самом любимом моём месте, тогда я самым аккуратным образом пытаюсь несколькими пальцами собрать ткань в этом месте, отчего Марта иногда подёргивается, и укладываю её обратно, разглаживая большими пальцами в стороны. Незаметно совершаю неаккуратное действие, чтобы повторить эту процедуру. Сокрушаюсь, что не следует команда Марты сделать ей приятно. Когда заканчиваю, меня можно упрекнуть только в одном, что я слишком долго возился, но зато как оказываются надеты трусики на моей Госпоже! Ни один человек в мире не найдёт ни одной погрешности в последнем.

Я беру флакон туалетной воды и делаю по пшику на левую и правую сторону шеи Марты, а потом ещё создаю одним пшиком «облако» над ней, чтобы ароматные осадки осели ей на волосы, кожу и куртку.

– Сделано, Госпожа! – говорю я, и кидаюсь к большому зеркалу, которое не подкатываю, а подношу и устанавливаю перед Мартой.

Она начинает себя рассматривать, несильно поворачиваясь.

– Я старался, Госпожа! – говорю, намекая на идеально подогнанный наряд.

У меня есть снятые мерки с фигуры Марты, и прежде чем какая-то вещь, купленная в магазине, будет на неё надета, она оказывается у виртуозки-швеи, жены одного моего хорошего знакомого; самое главное, они оба умеют держать язык за зубами. Помимо того, что наряд весь ушит и перешит аккурат под фигуру Марты, я хочу услышать от неё восхищение, как я на неё его надел. Разве можно не восхититься безупречностью моей работы? Разве можно не увидеть, как идеально одно дополняет другое, и как все аксессуары являются одной частью? Разве можно не испытывать восторг, как чётко надеты трусики, и как чётко они гармонируют со всем, что сейчас на этой женщине?

Марта поднимает левую ножку и ставит её на диван, потом опускает её обратно, поворачивается задиком к зеркалу, поднимает и ставит на диван правую, рассматривая через спину себя в отражении. Опять поворачивается передом к зеркалу, смотрит на себя с мгновение и переводит взгляд на меня. Смотрит мне в глаза, и у неё появляется насмешливое выражение, а у меня возникает паника. Марта медленно опускает руку к трусикам, оттягивает резинку и с хлопком возвращает её на место.

– Хочу кушать, - говорит она, и устремляется в столовую.

Я с отчаянием констатирую, что она всё испортила – теперь один из элементов её наряда не идеально сидит на ней. Я заламываю руки, всё надо исправить и как можно скорей. Я не смогу служить ей, если она не безупречна. Я скачу за ней в столовую, прыгаю рядом с ней то с одной стороны, то с другой, на ходу пытаюсь поправлять сбивающуюся ткань трусиков на попке, через мгновение оказываюсь впереди неё, и никак не получается исправить то, что она сделала, хлопнув резинкой.

Марта, не замечая моих стараний, с каменным лицом, вонзая каблуки в пол, целенаправленно идёт в столовую.