– Когда я маму увижу?
– спросил Пахомов.

– Ох, отстань!
– внезапно раздражился отец.

Володька мигнул и разревелся.

– Ну, этого ещё не хватало!
– произнёс дядя Артём.

Смущённый отец подошёл к Володьке, принялся утешать его, бормоча какие-то глупости, обещал подарки, совал под нос вытащенную из чемодана книжку.

– Глянь, что я привёз. "Винни Пух". Ты ж это любишь!

Но Володька рыдал ещё громче. "Винни Пуха" он читал уже семнадцать раз - было время, когда в доме не водилось ни одной детской книги, кроме этой. Мать это знала, а вот отец не знал. Как тут не отчаяться?

– А ну не ори!
– рявкнул вдруг дядя Артём.

Володька изумлённо притих.

– Слюнтяев мне ещё тут не хватало, - проворчал хозяин квартиры. Он посмотрел на отца.
– Пойдём-ка, Виктор, перекинемся парой слов. А ты вон "Искатель" полистай, - сказал он Володьке.

Они вышли на балкон и долго о чём-то беседовали. Володька сидел в соседней комнате, лихорадочно размышляя, как бы ему сбежать.

Наконец, отец вернулся, заглянул к Володьке, потрепал его по голове.

– Не кисни, сынок. Завтра тебя тётя Маша заберёт. Тебе же нравится у неё? Выше нос! Все ещё учатся, а у тебя - уже каникулы, а?

– Она меня увезёт к себе?
– спросил Пахомов.

– Да. А потом и я подъеду.

– А мама?

Отец закатил глаза и досадливо потряс ладонями.

– Нет у нас больше мамы.

И ушёл, оставив Володьку наедине с ужасными мыслями.

Тётя Маша была женщиной энергичной и шумной. Она работала на каком-то оборонном заводе, да так хорошо, что десять лет назад её выбрали депутатом Верховного совета РСФСР. От того времени у тёти Маши осталась фотография с космонавтом Леоновым, воспоминания о поездках в вагоне-люкс и участок в четыре сотки, который ей вне очереди предоставил райсовет.

О заседаниях она вспоминала с ужасом.

– На заводе куда легче! Бегаешь туда-сюда, с тётками покалякашь, инженер придёт - всё про директора расскажет. А тут сидишь целый день, смотришь на этих - глаза слипаются. И ни кроссворда, ничего! Даже спать нельзя! Кошмар!

Она приехала к дяде Артёму в половине седьмого вечера вместе с Пахомовским отцом. Вошла в прихожую и, едва поздоровавшись с хозяином квартиры, кинулась обнимать появившегося Володьку.

– Ох, бедный мальчишка, как ты здесь? Вот она жизнь-то как обернулась! Ну ничего, у меня отдохнёшь, наиграешься с Валеркой, всё наладится. Мать-то у тебя какой шаболдайкой оказалась... ой, прости меня, господи! Не со зла, да вот из сердца вырвалось. Это ж надо - забыть о ребёнке, убежать к другому! Кто ж так делает? Ни стыда, ни совести.

Володька покорно давал себя тискать, апатично глядя в сторону. Тётя Маша сунула ему шоколадку, потом улетела на кухню толковать с мужиками за жизнь. Володька же поплёлся смотреть телевизор, который ему включил дядя Артём.

– Как же это, Витя?
– донёсся с кухни тётин голос.
– Жили-жили, и вот на тебе! Неужто ж никак больше? Ведь семья, ребёнок - зачем разбивать-то! Да и Володьке рубец на сердце.

– А чего ты мне прикажешь делать?
– зло откликнулся отец.
– Это не я, это Людка из семьи ушла. Ты-то сама как? Обратно самолётом?

– Поездом! На самолёт за три месяца билетов нет! Я вся упекалась, пока искала. Даже удостоверением депутатским трясла, а всё без толку. Нет билетов, хоть ты расшибись. Чем вы тут ребёнка-то кормите? Небось, голодом морите?

– Ест то же, что и я, - прогудел дядя Андрей.
– Не жалуется.

– Да он и не пожалуется, пока совсем невмоготу не станет. Будто я не знаю! У вас никакой чеплашки нет? Я бы хоть каши пшённой сварила. Пшёнка-то есть?

– Нет.

– Ну, давайте, я на рынок сбегаю. Хотя у вас тут, наверно, дорого всё?

– Машка, не суетись, - сказал отец.
– С работой-то у тебя как? Отпуск, что ли, тратишь свой?

– Отгулы взяла. А что делать? У нас и так сейчас простои. Заказов всё меньше. Поди не помрут без меня. А Людка-то согласна? При разводах суды-то, знаешь, обычно в пользу матери решают...

– С этим я разберусь, - уклончиво произнёс отец.
– Ты, главное, Володьку вывези...

Окончания фразы Пахомов не услышал - отец, спохватившись, закрыл дверь на кухню.

По телевизору трындели о демонстрациях армян в Нагорном Карабахе, о выборах депутатов и о площади Тяньаньмэнь. Володька смотрел на это и размышлял, не броситься ли ему с балкона.

– Тётя Маша, зачем меня увозят?
– спросил он.

– Так надо, Володенька. Зачем тебе эти родительские дрязги? Поживёшь у меня покамест, а там всё и рассосётся.

– Не хочу уезжать!

– Да кто ж хочет-то! Моя б воля - жил бы, где тебе лучше нравится. Да вот вишь, как всё получилось.

Они шли по платформе вдоль стоящего поезда. Володька, держась за тётину руку, с тоской смотрел на спешащих туда-сюда людей с сумками и чемоданами. В нём ещё теплилась надежда, что всё обойдётся. Не может же быть, чтобы не обошлось! Как же так? А мама? А школа? А друзья? Вот так вот взять - и за три дня всё разрушить? Так не бывает. Не должно быть. Вот сейчас, через минуту, из вокзала выбежит мама, обнимет его, и они все рассмеются, что всё так хорошо закончилось, и пойдут вместе с тётей Машей пить чай.