– Людочка, ты чего такая грустная?
– заметила Анна Григорьевна.
– Что случилось?

Мать покачала головой, махнув рукой. Но отец вдруг агрессивно заявил:

– Мозги набекрень, вот и грустная.

Пахомов ощутил, как сердце его рухнуло в живот и начало кататься, обжигая внутренности.

– Ты о чём, Виктор?
– удивилась Анна Григорьевна.

– Она знает, о чём.

Мать вспыхнула.

– Виктор, тебе обязательно устраивать сцену сейчас?

– Обязательно. Ты же не стала ждать, чтобы встретиться с... этим, - он неопределённо кивнул в сторону.

– Думаешь, я нарочно его встретила?

– Не знаю, не знаю...

– Виктор, остановись, - устало сказала мать.
– Ты переходишь границы.

– А ты не переходишь?
– выкрикнул отец.
– Никого не стыдясь, у всех на глазах, при ребёнке...

– В чём ты меня обвиняешь?
– воскликнула мать.

Отец раскрыл было рот, но его опередил Захаров.

– Ну, Виктор, какая муха тебя укусила?

– Это ты ей спасибо скажи, - зло произнёс отец, кивая на мать.

– Мне?
– возмутилась та.

Захаров торопливо произнёс:

– Ну, у нас с Анечкой тоже не всегда гладко. Но мы выбираем подходящие места.
– Он натужно рассмеялся.

– Шлюха, - бросил отец, пропуская мимо ушей слова Захарова.

"Ура, товарищи!" - донеслось из динамиков. "Урааа!" - раскатился впереди многоголосый рёв.

– Да как ты...
– начала мать, но осеклась и, схватив Володьку за руку, устремилась прочь.
– Пойдём, сынок.

У Пахомова заболело в груди. Воздушные шарики весело стукались над его головой. В спину летело нарочито бодрое: "Идут работники дорожного ремонтно-строительного управления номер два. В этом году они взяли на себя новые обязательства...".

– Мама, а куда мы идём?

– Домой, сынок.

– А как же демонстрация?

– Не будет у нас сегодня демонстрации.

Мать вдруг расплакалась.

– Мама! Не так быстро!
– сказал Володька, который едва поспевал за ней.

Она немного сбавила шаг. Глаза у неё были красные.

До дома они больше не произнесли ни слова. Володьке хотелось утешить маму, но он не знал - как, а сама она только всхлипывала и тихонько постанывала.

Войдя в квартиру, мать скинула туфли, заперлась в ванной и громко разрыдалась. Володька постучал к ней.

– Мам, ты как там?

– Нормально. Сейчас выйду.

Она вышла через двадцать минут. Прошагала в большую комнату и стала переодеваться. Володька сидел на диване в своей комнате, обхватив ладонями прижатые к груди коленки, и смахивал набегающие слёзы. Он чувствовал, что на этот раз обычным скандалом дело не обойдётся.

Мать включила телевизор, стала смотреть какой-то фильм. Володька робко вошёл к ней, уселся рядом. Она обняла его за плечо, положила голову на его макушку.

– Сынок, я сегодня у тебя посплю, ладно?

Первым его порывом было ответить: "Ну конечно!", но он вспомнил слова отца: "Ты пацан или кто?", и сказал, преодолевая себя:

– Нет.

Мать резко отстранилась.

– Ты не разрешаешь?

Он опустил голову.

– Н-нет, не надо.

– Значит, тебе всё равно, что он оскорбляет меня? Что ведёт себя по-свински, да?

Пахомов опять покачал головой, не глядя на мать.

– Не всё равно.

– Почему же тогда?

– Потому что это неправильно.

Она поднялась с дивана, отошла к окну, посмотрела на улицу. Сказала, не оборачиваясь:

– По-моему, ты ошибаешься.

– Не ошибаюсь.

– Значит, отец тебе дороже, чем я?

– Нет, не дороже.

Мать вздохнула и ушла на кухню. Пахомов остался угрюмо сидеть на диване, борясь с желанием броситься вслед за ней. "Я - пацан, а не маменькин сынок", - повторял он себе.

Следующие два часа мать почти безвылазно просидела на кухне, читая "Роман-газету" и грызя семечки. Один только раз сорвалась с места, чтобы позвонить кому-то от соседки (у Пахомовых не было телефона). Пока ходила, Володька чуть не сошёл с ума от беспокойства.

Он пытался читать недавно взятого в библиотеке "Швейка", но не мог сосредоточиться - мысли разъезжались. Вспомнилось, как дважды заставал мать вместе с Карасёвым. Неужели между ними и впрямь что-то есть? Не хотелось верить в это, сердце сжималось от жалости к матери, но и отца он тоже жалел. А больше всего донимало ужасное чувство, что худшее ещё впереди. Вот вернётся с демонстрации отец, и что будет? Хорошо, если опять поругаются. А может, что похлеще? Правда, что именно похлеще, он не мог сообразить.