Он обиделся. Я вижу, он обиделся. Я смотрю на его профиль и вижу, что у него на ухе, прямо на самом верху, растет пучок волос. Мне это кажется ужасно милым. Мне хочется сказать: "У вас на ухе шерсть. Вы зверь. Зверёк. Зверюшка". Но я молчу, потому что уже понимаю: это неправильно.

– - Знаете, что такое любовь по Лакану?
– - говорит он.

Я отрицательно мотаю головой, он что-то говорит -- но тут звонит телефон.

Это Миша. Он готов выслушать наши требования. Он немного пьян, но все понимает.

Все в порядке. Мы сдадим эту книжку в срок. Я не хочу любить себя. Я хочу любить тебя и чтобы меня любил ты.

– - Я тебя не обидел?

Мотаю головой.

– - А я вас?

– - Нет. Не хочешь на "ты"?

– - Нет, не стоит.

Я смотрю на него и думаю, как холодно на улице.

Мерзкий, промозглый март. Закоченею, пока доеду домой.

Мы как-то несуразно прощаемся. Я снова не уловила про любовь по Лакану. И не смогла сказать ему, что он -- море, зверь и бог. Мое самое большое, мохнатое, мягкое счастье. Мое тепло.

Из-за бури повалило несколько деревьев, одно из которых повредило линию электропередач. Мы сидели без света несколько суток, как-то даже привыкли, Катька приклеила в туалете к бачку толстую, с руку толщиной, свечку, а то мелкий Кирилл промазывал бы мимо унитаза. Заходя в туалет, где от открытого унитаза подымался едва заметный пар -- мы же воровали батарейную воду, а это кипяток -- я ловила себя на гордости: это самый странный туалет в мире -- с романтическим освещением и ультрасовременным подогревом сидения.

Сидя на унитазе, я размышляла о том, что совершенно очевидно -- я дура. Нет, ну бывает же так -- сколько за мной пытались ухаживать, клеились там, на свидания приглашали, а я все не то, не то... Никого не хотела. Даже тех, которые чисто внешне были симпатичными. Про кого подружки говорили: "А он ничего!" А мне просто не хотелось, чтоб он рядом со мной садился. Вот когда напротив и в двух шагах -- то ничего. А когда поближе -- уже нет, не могу, убери руки, сейчас в глаз дам. А тут прямо... Прямо обнял -- и все.

Почему я никого другого не хочу?

Черт, телефон!

Успела добежать, на ходу натягивая штаны.

– - Люда?
– - Это Шеф.
– - Люда, вы видели авантитул?

– - Да, а что?

– - Люда, вы тра... сидели с этим макетом весь вечер, а у вас на авантитуле -- перевод латинского!

– - Черт!

– - Люда, чтоб в последний раз!
– - Шеф вне себя.

– - Хорошо.

– - И пока потерпите, денег нет.

– - Хорошо.

– - Через пару недель будут.

– - Ладно.

– - Да не расстраивайтесь.

– - Хорошо, не буду.

Я даже не знаю, что хуже: что я пропустила ошибку или что нет денег. Нет, хуже всего -- что я безумно хочу женатого человека. Черт. Черт. Черт.

Иду на кухню, завариваю кофе, в такт чертыханию звеню ложкой.

Сосед Коля, всклокоченный спросонья, спрашивает:

– - Можно у тебя кофе взять немножко?

– - Бери, -- говорю.

– - Слушай, почему в игре я их побеждаю, а во сне -- нет?

– - Кого?

– - Да этих... зомбей.

– - Не знаю.

– - Вот и я не знаю. Бью их, бью... у меня жизни заканчиваются -- а у них нет!

– - Ты бы играл меньше. И не ходил бы босиком по полу, холодно же.

Коля налил кофе в чашку и потащился в свою комнату. Длинный, худющий. Конечно, зомби его победят.

– - Может, тебе меньше играть?

Не слышит.

Мы много разговаривали по телефону, я решила, что это безопасно.

Мне нравилось с ним говорить. Он в основном возился с дочкой, поэтому временами отвлекался на:

– - Ай, Оля, не суй папе карандаш в ухо!

А я тогда кричала:

– - Нет, Оля, суй папе карандаш в глаз!

Или он:

– - Оля, немедленно выходи из лужи!

А я:

– - Оля, не слушай папу, бей ногой по воде что есть силы!

Оля меня, конечно, не слышала, но почему-то делала именно то, что я говорила. И заливалась смехом. Мне нравилось, как она смеется. Как все дети смеются. Как смеются счастливые.

С ним мы говорили о разном. Я рассказывала о своей жизни, он -- о своей.