– Ну да.

– А он где?

Понимаю её вопрос. Я сам когда-то безуспешно искал его на карте.

– На другой планете, - сочиняю вдруг очередную небылицу.

– Почему мы здесь?

– Просто хотел показать тебе.

– Это важно?

– Для меня — да.

– Почему?

– Потому что этот город принадлежит мне.

– Как такое возможно?

Всё. Больше я её не удержу. Её тело становится безвольным. Она повисает у меня на руках. Потом тает, превращаясь в облако тумана. Стою в нём, думая, куда отправлюсь дальше. Замечаю на углу человечка в котелке. На этот раз без очков и клетчатого пиджака — учёл замечания. Он приподнимает свой головной убор, приветствуя меня. Не обращая на него внимания, ухожу по улице в противоположную от него сторону.

Просыпаюсь от звуков мобильника, яростно таранящего стойку ночника. Не глядя на дисплей, уже знаю, кто.

– Алло!

В трубке её возбуждённое дыхание. И молчание. Поэтому я говорю первым:

– Я сейчас к тебе приеду. Ты дома?

Слышу судорожные всхлипывания.

– Да.

Короткие гудки.

На часах почти полдень. Безработному позволительно понежиться в кровати подольше. А она — крепкая девчонка. Столько времени вытерпела прежде, чем позвонить.

Принимаю душ. Одеваюсь. Выхожу на улицу и беру такси. В это время пробки минимальны, а лезть под землю не хочется, хоть это и недальновидно. Впрочем, у меня же есть предложение от «Мюнхенской фирмы».

Алина встречает меня настороженным взглядом и заплаканными глазами. Целую её повелительно в губы, как будто никакой ссоры между нами и в помине не было.

– Где ты был?

– Прости.

Ещё один поцелуй. Он возбуждает её, и мы в «танце любви» передвигаемся к дивану. Родителей, по всей видимости, дома нет. Нам требуется всего минуты две, чтобы понять: ничего не выйдет. Садимся на диван рядом друг с другом. Она в полной растерянности. Я — как подозреваемый с шатким алиби перед допросом. Но с некоторыми полномочиями, правда.

– Между нами всё закончено?

– Зависит от того, хотим ли мы этого.

– Как тебя понимать? Я всю голову сломала, думая о нас. Что с тобой происходит? Ты заболел?

Улыбаюсь.

– Ты же не это хочешь спросить.

– Значит, это был не сон, - произносит она обречённо.

– Нет. Но почему это тебя так огорчает?

Я действительно не понимаю, почему люди предпочитают шарахаться от неизвестного и искать «рациональное зерно» там, где его не может быть принципиально и категорически. На собственном примере я убедился, что лучше выглядеть глупым, чем быть им. Почему же мне не удаётся передать свою уверенность в правоте близким мне людям?

– Ты волшебник?

– Был бы волшебником, мы бы сейчас не выясняли отношения, а порхали бы где-нибудь в Космосе, вдыхая вакуум.

– Тогда кто?

Она требует от меня ответа на вопрос, которой я и сам себе стараюсь не задавать. Она хочет узнать от меня то, что ей положено выяснить самостоятельно.

– Не знаю.

– Неужели ничего нельзя с этим сделать?

– Зачем «с этим» нужно что-то делать?

Неконтролируемые слёзы льются у неё из глаз, замутняя и без того нечёткую картинку.

– Ты не любишь меня?

– Люблю.

Через полчаса мы сидим с ней на кухне и пьём чай в полном молчании. Мне пока нечего сказать, а у неё проблема противоположного свойства — избыток слов. Она тарахтит что-то про то, как все эти дни не находила себе места. Как перемена погоды отражается на её здоровье. Как трудно в наши дни найти девушке работу, если она придерживается строгих правил морали. Потом её вдруг выносит в совершенно другую область.

– Как ты думаешь, мы встретимся когда-нибудь с теми, кто умер?

Вот тебе приехали. Но у меня почему-то готов ответ.

– Сомневаюсь.

– Почему? Никакой души нет?

– Есть, но не в ней дело.

– А в чём?

– Они не хотят с нами встречаться. Им это не нужно.

– Но ведь...

– Они счастливы, если тебя устроит такое объяснение.

– Без нас?

– В том числе, благодаря этому.

Алина пытается представить себе, как бы ей удалось не думать о её папе и маме. Обо мне. Её коробит от этих мыслей.

– Но это гадко!

– Вовсе нет. Гадко причинять друг другу боль, думая при этом, что проявляешь заботу. Гадко навязывать свою модель поведения. Считать свои эгоистические убеждения чьим-то благом.

– Ради любви можно и потерпеть. Иначе что? Одиночество?

– Вполне вероятно.

В её глазах я вижу ужас и страдание.

– Ты ненавидишь людей.

– Нет. Ненависть к людям — это расточительство. Впрочем, как и человеческая любовь.

– Уходи!

Я стою у станции метро. Мимо меня идут люди. Невыспавшиеся, злые, озабоченные, ищущие виноватых, лелеющие в себе радости, увлечённые будущим, наполненные важностью, скорбящие, покорившиеся судьбе, заблуждающиеся, пребывающие в сладком неведении. Бесконечный поток смертей и болезней. На многих из них я вижу тёмные пятна. Где-то на самом дне сознания бродит мысль о том, что нужно куда-то бежать и кого-то спасать. Убиваю её, как назойливую муху.