– Что стряслось?
– вежливо интересуюсь.

– Да вот, - сетует он.
– Инфаркт. На ровном месте. Не знал, что такое болезни. По докторам не шлялся. Думал, сносу не будет. А тут бац — накрыло.

– На всё воля божья, - говорю, стараясь соответствовать обстановке.

– Да уж, - соглашается он.

Разговорчивый попался покойничек. Я уже подумываю, какую бы причину сочинить, чтобы от него отвязаться, но меня спасает Святой Отец собственной персоной.

– Исповедоваться, сын мой?
– спрашивает он, по-доброму глядя мне прямо в глаза.

Киваю. Он делает приглашающий жест, и мы идём с ним в изолированную комнату, которую мне хочется назвать кельей, несмотря на обилие в ней, естественно, котов и следов недавней дружеской попойки.

– Брысь!

Пастор сгоняет представителя кошачьих с кресла, где я удобно размещаюсь. Сам он становится напротив в смиренной позе со сложенными лодочкой ладонями.

– Грешен, - говорю ему.
– Ведомый гордыней, напугал своего психоаналитика. Расстался с любимой девушкой. У матери не был уже больше двух месяцев. Лодырничаю. Хулю род человеческий.

– Грехи твои ужасны, - резюмирует Святой Отец.
– Веришь ли ты в Иисуса?

– Верю, - заявляю твёрдо.
– Но есть к нему вопросы.

– Излагай.

– Зачем человеку, созданному по образу и подобию божьему, нужен уголовный кодекс?

Святой Отец смотрит на меня укоризненно.

– Так это не по его части. С заповедями тебе к Саваофу.

– Они же, вроде, родственники.

– Сей факт недоказуем.

Приплыли.

– Хорошо. А ответ-то каков будет?

– Могу лишь высказать свою неканоническую точку зрения: человек банально продался и в результате потерял божественное в себе.

– За чечевичную похлёбку?

– Нет, это другая история. Но тоже поучительная.

Со Святым Отцом не соскучишься. Иногда мне кажется, что есть в нём некоторая «зеркальность» — он как бы ловит твои мысли и излагает их от себя, хотя и в своей интерпретации. Поэтому с ним невозможно спорить.

– Он продался за сомнительное удовольствие ходить ногами по Земле и дышать воздухом.

– А Иисус?

– А что Иисус? Он тебя любит. Вот и всё.

– И тут у меня как раз второй вопрос: бескорыстно?

– Не богохульствуй.

– И в мыслях не было. Ты сам скажи мне, кто спасётся?

– Всякий верующий в него.

– А остальные?

Другой бы на его месте осенил меня кадилом, а этот стоит, не шелохнувшись. Переваривает услышанное. Мотает на ус.

– Претензии принимаются.
– Отречение от Христа Святому Отцу даётся ещё легче, чем Петру.
– К Аллаху есть вопросы?

Положительно, здесь свято исповедуют «принцип одного окна».

– Есть. Почему он не заберёт к себе всех этих бородатых людей?

– Ты дерзок.

– Только в вашем присутствии, Святой Отец. В жизни я предпочитаю молчать.

– Очень правильный подход.

Кажется, он мне начал совсем уж откровенно поддакивать.

– Тогда уж и к вам претензия, - говорю.
– Вы способствуете росту моей гордыни.

– Изыди!
– мгновенно реагирует он и крестит меня схваченным за шкирку котом.

Аудиенция, значит, закончена. Полезная, кстати, получилась. Кое-что прояснила в моей больной голове.

Когда я вхожу в палату, лицо Вадима выражает сначала недоумение, а затем — искреннюю радость. Её степень и автоматизм говорят мне о том, что я — последний человек на этой Земле, которого он рассчитывал здесь увидеть. Мне и самому не до конца понятно, если честно, почему из всех страждущих я выбрал именно этого.

Выкладываю на тумбочку пакет с фруктами. Сажусь на стул.

– Как ты тут?

– Потихоньку.

У него явно есть стандартная причёсанная речь для подобных вопросов. Её он и собирается произнести, но потом что-то его останавливает. Наверное, воспоминание о нашей последней встрече.

– Хреново всё. Максимум два месяца.

Мужества ему не занимать. Боец до мозга костей.

– А у тебя как? Слышал, что уволили.

– Пусть будет «уволили». Меня это не слишком волнует.

Улыбаюсь ему, хочется верить, оптимистично.

– Что, думаешь, тебя ждёт?

– Я ж сказал: два месяца, и кранты.

– Я не об этом. Какие твои религиозные убеждения?

– Религиозные? Да ты спятил! На дворе двадцать первый век!

Дался им этот двадцать первый век.

Встаю со стула, подхожу к окну. Прищуриваюсь. Цепляю ногтем тонкую, едва различимую плёночку, как бы прилипшую к стеклу. Тяну её в сторону. В комнату врывается ледяной ветер. Просовываю руку в образовавшуюся дыру.