— Ты продолжаешь с ней общаться?

— Нет! Мы даже не созванивались.

Наташа досадно поморщилась:

— Я не знаю, что мне сказать. Что с Купером?

— Ну, он люто меня ненавидит. Я для него пустое место. Но он не расскажет Лоре. Не потому, что я попросил, просто он не хочет причинять боль матери.

— У твоего сына есть мозги. А ты, видимо, свои подрастерял.

— Мне очень тяжело. Моя вина перед Лорой столь огромна, что я не могу дышать. Так трудно хранить такие страшные тайны, не понимаю, как ты справляешься.

Наташа отмахнулась, задумчиво кусая губы. Выглядела она ошеломлённо и весьма озадаченно.

— Я думаю о том, чтобы во всём признаться Лоре.

— Ни в коем случае!

— Я не могу это скрывать. Меня распирает изнутри, это ужасная ноша, которую мне невыносимо нести. Часть меня понимает, что я не должен ничего говорить жене, а другая часть хочет поделиться, чтобы облегчить свои страдания. Мне кажется это правильным: сообщить правду. Я ведь не могу скрывать это вечно и не могу позволить Куперу нести это бремя вместе со мной. Он же ребёнок! Я ведь поступлю по совести, если скажу?

— Если ты скажешь, ты будешь полным ослом! Ты разрушишь собственную семью. Дети тебя никогда не простят. Лора никогда не простит. Ты знаешь каким для матери троих детей будет ударом узнать, что у её мужа есть любовница?

— У меня нет любовницы. С Вандой всё кончено.

— А ты уверен, что Лора уже не знает? Ванда точно ей не рассказывала? — прищурилась Наташа.

— Я уверен, могу даже поклясться. Она бы никогда этого не сделала.

— Но при этом ты собираешься это сделать. Клинт, — Нат взяла его руку, — не смей. Посмотри, как сейчас тебе тяжело, как ты мучаешься, пожирая себя изнутри, а теперь представь, что почувствует Лора, если ты признаешься. Она будет чувствовать тоже самое, если не хуже. Ты поступишь невероятно эгоистично, просто переложишь ответственность на другого человека. На, мол, держи это дерьмо, теперь мы оба в нём вымазаны, — Наташа зло схватила его за плечи и больно сжала. — Ты думаешь, тебе полегчает, если вы оба разделите эту боль. Но нет, уверяю тебя, станет только хуже. Если ты заварил эту кашу, то расхлёбывай её сам, не надо впутывать в это Лору.

Бартон беспомощно схватился за голову.

— Я в безвыходном положении. Я не могу больше так, это невыносимо. Мне больно, я не могу дышать, не могу смотреть на Лору, не могу спать с ней в одной постели, не могу спокойно улыбаться ей, когда она на меня смотрит, ведь я предал её. Растоптал её любовь. Я не достоин такого хорошего отношения к себе. Я каждый раз вздрагиваю, стоит Лоре хоть на минутку стать серьёзной. Мне постоянно кажется, что она знает. Знает, но молчит. У меня паранойя развилась на этой почве.

— Думаешь, если она будет паршиво к тебе относиться, тебе станет легче? — Наташа горько усмехнулась. — Думаешь, что заслужил её ненависть?

Лицо Клинта исказило отчаяние.

— Я не могу тебе помочь преодолеть эту боль, с ней ты должен справиться сам. Но не смей рассказывать Лоре, она эту боль не заслужила, — твёрдо заявила Нат. — Поклянись мне, что она не узнает.

Бартон помотал головой, но Нат сомкнула ногти на его руке. Умом он понимал, что не хотел расстраивать Лору, но держать в себе такое он больше не мог. Это было выше его сил. Клинт считал, что избавится от страданий, если признается.

— Клянусь.

***

— Как Наташа? — поинтересовалась Лора, поливая цветы на подоконнике.

— Хорошо. Обещала приехать на Хэллоуин.

— Отлично! — оживилась женщина. — Позовём Ванду.

Клинт выронил из рук кружку, и та разлетелась на мелкие осколки у его ног.

— Я уберу, — мрачно сообщил Бартон.

— Я звонила ей, мы немного поболтали. С ней кстати всё хорошо, она сказал, что сегодня впервые пошла на тренировку к Роджерсу. Впечатления у неё, конечно, пока отнюдь не восторженные, но она довольна.

— Ты общаешься с Вандой? — замер Клинт с осколками в руках.

— Ну да, — беззаботно пожала плечами Лора, даже не обернувшись, продолжая поливать цветы. — Она жила здесь несколько месяцев, почему я не должна этого делать. Она мне нравится.

Этот факт невероятно напрягал Клинта, он был в замешательстве. Хотелось запретить Лоре общение с Вандой, но это выглядело бы крайне подозрительно. Бартон посмотрел на жену, цветущую, красивую, сегодня у неё явно было хорошее настроение. Она беззаботно напевала себе что-то под нос, в такие моменты Клинт понимал, что она ничего не должна знать.

— Ванда спрашивала обо мне?

— Да. Спросила, как у тебя дела. Я сказала, что хорошо. Рассказала, как замечательно ты отремонтировал наконец-то этот гостевой домик. Потом поинтересовалась у неё, какого цвета подушки мне стоит купить для дивана, что будет там стоять. Я хотела что-нибудь нейтральное…

— Я тебе изменил.

— … бежевое, серое, хотя скорее белое. А потом подумала, что можно и что-нибудь поярче: красное, лимонно-жёлтое, лаймовое… Что?

Лора удивлённо взглянула на Клинта, застывшего в оцепенении, лицо его ничего не выражало, кроме великой скорби. Бартон видел, как улыбка с лица его жены медленно сползает: опускаются уголки губ, складка между бровями исчезает, брови изгибаются в ошеломлении.