— Клинт, так больше продолжаться не может.

Бартон всегда знал, что когда-нибудь Лора взбунтуется и потребует, чтобы он избавился от Ванды. Он не навязывал жене заботу о ней, не просил ухаживать и проводить с ней лекции. Она просто каждый день готовила ещё одну порцию еды, и Бартон был ей очень благодарен за то, что она не задаёт лишних вопросов. Но терпение когда-нибудь должно было лопнуть.

— Я знаю, но я не могу её бросить. Я обязан ей жизнью, я обещал о ней позаботиться…

— Я не об этом. Я хотела сказать, что ты не должен каждый раз носить ей еду и ждать, пока она наконец соизволить съесть мою стряпню. Я не хочу сказать, что мне не хочется ей готовить, но она ничего не ест. Мне не обидно, но это приходится потом выкидывать, — Лора коснулась щеки Клинта, с сожаление смотря ему в глаза. — Просто если ты перестанешь ей потакать, она сама спустится к нам.

Клинт неуверенно опустил тарелку и посмотрел на чашку только что приготовленного кофе.

— Я так устал.

— Я знаю, дорогой, — Лора улыбнулась, целуя мужа в щёку. — Пойду покормлю Нейта. В отличие от Ванды есть он хочет всегда.

Клинт усмехнулся, слыша из соседней комнаты гогот своего карапуза, и, схватив чашку, вылил содержимое в раковину. Сегодня Ванда обойдётся без еды. Впрочем, как и в последние месяцы.

Хоть Лора и предрекала ему, что девушка всё же выйдет из своей спальни, он не думал, что этого придётся ждать так долго. Он просто не понимал, как можно обходиться без пищи такое длительное время. На её месте он бы загнулся уже на второй день, а она всё ещё дышала. Он конечно же подозревал, что она истощала до такой степени, что не могла даже встать с кровати, что её организм за это время привык обходиться без еды, что она уже не испытывала голода. Голодовка для неё была способом наказать саму себя за то, что она выжила, а брат — нет. Она так губила себя. Если уж не получилось перерезать себе вены, так умрёт от дистрофии.

Прошло несколько дней, Клинт раз в пару часов заглядывал к ней в комнату, наблюдал, как одеяло слегка шевелится, показывая, что человек под ним слабо, но дышит. Открывал окна, проветривая комнату, сидел на кровати в ожидании, что Ванду внезапно прорвёт, и она попросит его о помощи. Раза три он порывался вызвать скорую, но что-то его останавливало. Иногда ночью он ни с того ни с сего вскакивал и шёл к Ванде, проверяя жива ли она.

— Пожалуйста, скажу хоть что-нибудь, — умолял он её, но она привычно молчала, а Клинт всё стоял на пороге и ждал. Чего ждал? Сам не знал.

Однажды Лила подошла и попросила его позвать Ванду поиграть с ней в куклы. Бартон растерянно попытался объяснить дочери, что их гостья с ней играть не будет.

— Это потому что я слишком маленькая?

— Нет, малыш, это потому что Ванде сейчас не очень хорошо.

— Она болеет? — Лила взглянула на него своими большими глазами, и Клинт немного замялся.

— Можно сказать, что да.

— Это что-то заразное?

— Нет, что ты.

— Что-то смертельное?

Клинт едва улыбнулся и присел на корточки перед дочкой.

— Это нечто грустное, поэтому можно сказать, что смертельное.

— А есть лекарство, которое ей поможет?

— Наверное, но я ещё не нашёл.

— Если она не болеет ничем заразным, можно я к ней загляну? Я принесу ей свою куклу, вдруг ей понравится?

Бартон растянул губы в улыбке и потрепал Лилу по голове, целуя в пухлую щёчку.

— Не думаю, что это ей поможет. Она уже давно не играет в куклы.

«Потому что у неё отняли детство», — мрачно подумалось ему, и Лила, обиженно выпятив губы, ушла, оставив его размышлять.

Клинт задумчиво закрыл лицо в ладонях и тяжело вздохнул, понимая, что чаша его терпения, глубокая, почти что бездонная, переполнена до краёв. Он влетел в комнату Ванды, чувствуя, что в крови будто бурлит огонь. Он был невероятно зол и буквально пыхтел от ярости. Клинт сорвал с девушки одеяло, но она не пошевелилась, лишь скосила мутный взгляд. У Бартона словно крышу снесло, он схватил её за рубашку на груди и рывком заставил подняться, голова Ванды странно мотнулась, будто у неё была сломана шея, и он обхватил её лицо.

— Я не понимаю, зачем ты себя так ведёшь. Ты разрушаешь изнутри не только себя, но и меня в придачу. Ты думаешь, что твоё здоровье никого не заботит, но это не так. Я беспокоюсь о тебе, Ванда, слышишь? Волнуюсь за тебя, боюсь, как бы ты не отбросила коньки у меня в доме. Я искренне за тебя переживаю, а ты даже не подозреваешь об этом. Наверное, ты думаешь, что я делаю это только потому, что твой драгоценный брат спас мою задницу из-под обстрела, и знаешь, ты права. Я действительно делаю это, потому что обязан ему по гроб жизни. И тебе! Во время его похорон я поклялся защищать тебя, заботиться о тебе также, как он делал бы это, будь сейчас жив.

Ванда безжизненно смотрела на него и Клинт не видел в её глазах ни грамма понимания. Он убрал руки, и девушка, потеряв опору, упала на подушки, даже не поморщившись.

— Мне надоело, что ты так с собой поступаешь. Пьетро бы это не понравилось. И плевать, что его нет. Я верю, что он наблюдает за нами оттуда, — Клинт ткнул пальцем в потолок, — и не одобряет твои действия. Он бы хотел, чтобы ты продолжала жить. За вас обоих. Представь, что выжил он, а не ты. Представь это хоть на минутку. Ты бы хотела, чтобы он покончил с собой? Ты бы хотела этого? Я взял на себя ответственность, я обязан заботиться о тебе. Прими это к сведению, и я не отступлю. Я сделаю всё от меня зависящее, чтобы вернуть тебя, хочешь ты этого или нет. И если надо будет, я отправлю тебя в клинику, где тебя будут насильно кормить и поить, колоть лекарствами и заставлять изливать душу, сидя в компании таких же неадекватных, как и ты сама! Я больше так не могу. Мне очень с тобой тяжело. Но я тебя не брошу!