Уже загримированный, уже погрузившийся в стихию Достоев¬

ского, уже перевоплотившийся в другую суть, актер в ту минуту

не пожелал ни с кем встречаться. Растерянные распорядители

спектакля бросились к нему: «Что вы сделали, Павел Николае¬

вич! Как вы могли! Да ведь это Плеханов!» Но Орленев

взъярился, и говорить с ним было бесцельно. Нужно знать, как

высоко стоял авторитет Плеханова в кругу женевской эмиграции,

чтобы понять дерзость этой выходки. Тем интересней, что Геор¬

гий Валентинович ничуть не обиделся на Орленева и сразу после

окончания спектакля пришел к нему за кулисы.

Ровно через пятьдесят лет после этой женевской встречи Таль¬

ников так ее описал: «Вошел Георгий Валентинович в своем эле¬

гантном сюртуке. Орленев, до этого незнакомый с Плехановым,

сразу же узнал его и стал извиняться. Плеханов перебил артиста,

не выпуская его руки из своей: «Что вы, что вы, Павел Нико¬

лаевич! Это мне надо извиняться перед вами... Только прослу¬

шав спектакль, я понял ясно то, что мог лишь смутно ощущать

при первом неудачном визите к вам сегодня... Вы же актер не

только превосходного мастерства формы, но прежде всего необы¬

чайного творческого переживания. Вы были Раскольниковым се¬

годня вечером, а я хотел пройти и пожать руку этому Расколь¬

никову, вернуть его пусть на миг в нашу обычную, внесцениче-

скую сутолоку, в зрительскую суету. И ваш Раскольников остался

жить во мне цельным, не разрушенным вмешательством живой —

посторонней ему, обычной жизни» 18.

Тальников не присутствовал при беседе Плеханова с Орлене-

вым, как же он мог восстановить ее так подробно? Это нетрудно

объяснить. Вскоре после возвращения Павла Николаевича в Рос¬

сию критик встретился с ним в Одессе и записал по живому следу

его рассказ о женевской встрече — потом па протяжении почти

четверти века они не раз будут возвращаться к ней. Кое-какие

краски добавила и Татьяна Павлова, тоже хорошая рассказчица.

Расспрашивал Тальников о встречах с Орленевым и членов

семьи Плеханова и некоторых его друзей той женевской поры.

Двери дома Плеханова были открыты для приезжих из Рос¬

сии. Общения с ним искали многие, и он редко кому в нем от¬

казывал. На этой почве бывали курьезы, и Орленев в лицах рас¬

сказывал анекдот об одном почтенном академике — экономисте и

статистике, который учинил такой маскарад: опасаясь царских

шпионов, следивших за домом Плеханова, он назначил ему сви¬

дание в горах под Женевой и явился на это свидание в женском

платье. Был ли такой случай на самом деле, я не знаю, но Орле¬

нев весело разыгрывал эту сцену в горах. При всем почти¬

тельном отношении к Плеханову, попав к нему в дом, Павел Ни¬

колаевич держал себя непринужденно и завоевал расположение

хозяина.

Его Раскольников произвел на Плеханова глубокое впечатле¬

ние; теперь открылись и другие стороны его личности: это был

необъяснимый феномен — как уживаются рядом бездны Достоев¬

ского и чуть застенчивый юмор Орленева? Конечно, многие годы

актерства наложили на него отпечаток, он был одет с некоторой

манерностью, голос у него был поставленный, он любил, чтобы

его слушали, но у него не было ни пресыщенности, ни усталости

мэтра. Став знаменитостью, он не утратил непосредственности как

в игре, так и в живом общении. Людей, похожих на Плеханова,

он никогда еще не встречал и не скрывал своего интереса к нему,

интереса почти детского, бескорыстного — ведь он прикоснулся

к истокам русской революции.

В память об этой встрече Плеханов подарил Орленеву свою

книжечку — критический этюд об Ибсене, написанный вскоре

после смерти писателя 19, с такой дарственной надписью: «П. Н. Ор¬

леневу от автора, как слабый знак самого искреннего уважения

и расположения. 17 окт. (н. ст.) 1908». Этой книжечкой Павел

Николаевич очень дорожил и для надежности дал ее на хранение

Тальникову — человеку оседлому и семейному. После смерти