и он не заблуждался на этот счет.

Прошло пять лет, Орленев во второй раз поехал в Америку,

открыл там гастроли «Брандом» и в беседе с нью-йоркским кор¬

респондентом сказал: «Люди, которые посмотрят мою игру в роли

Брапда, я думаю, составят ясное представление о его характере.

Одни будут считать его социалистом, другие анархистом, третьи

поэтом и т. д. Что же касается меня, то все, к чему я стремлюсь,

заключается в том, чтобы воспроизвести жизнь человека, кото¬

рая всегда слишком сложна для того, чтобы подыскать для нее

какое-нибудь определенное название. Все мы понимаем жизнь

по-разному, каждый по-своему. Почему же нам не понимать по-

разному характер того или иного персонажа, если он является

созданием искусства» 12. Теперь Орленева не пугала некоторая

неопределенность его Бранда, его разные сущности, по-разному

открывающиеся разным людям, его многозначность, которую

нельзя свести к какой-либо одной господствующей черте.

Можно ли такого Бранда сыграть всего целиком — ведь он по¬

стоянно меняется, ведь у этой роли нет последней, окончатель¬

ной фазы, момента завершения и исчерпанности. Выходит, на¬

прасно опущена в мемуарах криминальная фраза из статьи Му-

рова. И она вовсе не криминальная: он играет своего Бранда и

потому это не весь Бранд. Однако и в такой редакции направ¬

ление мысли у этого меняющегося героя было вполне определен¬

ным. Об этом мы узнаем из того же нью-йоркского интервью.

Некоторые друзья и советчики Орленева, люди деловые, вну¬

шали ему, как следует себя вести, чтобы «угодить американцам»

и завоевать у них успех. Он слушал их вежливо, едва скрывая

раздражение, и потом во время репетиций, как признается в ин¬

тервью, подумал, что окружение Бранда мало чем отличается от

его окружения, и понял: «мне нужно бороться с той психологией,

представителями которой являются мои благонамеренные друзья».

Поистине, при всех толкованиях, при всех вариантах Бранд

(в данном случае это и Орленев) и благонамеренность — понятия

несовместимые.

Да, Бранд не принес ему легкой и очевидной удачи. Роль по¬

являлась в его репертуаре, потом исчезала, потом опять появля¬

лась. Ее композиция постоянно вызывала вопросы; едва он нахо¬

дил ответы, как возникали повые сомнения, и так на протяжении

пятнадцати лет. «Бранд» потребовал от него трудной работы, и

каждая новая сценйческая редакция пьесы, которую он предла¬

гал, неизменно встречала нападки критики самонадеянной и рав¬

нодушной. Хуже было, что и он сам не был уверен в этой роли,

и тем не менее играл ее с неубывающим интересом, точно так

же как Раскольникова или царя Федора. Не случайно летом

1914 года, накануне мировой войны, он поехал в Норвегию, чтобы

там на натуре снять «Бранда» для кино.

Орленев ездил с «Брандом» по России и только урывками ра¬

ботал над «Гамлетом». Его столичные связи давно оборвались,

заметно постаревший Суворин (ему было за семьдесят) звал его

к себе в театр, но Павел Николаевич хотел вернуться в Петер¬

бург победителем, со щитом, с шумом * — для этого надо было сы¬

грать Гамлета! Но по силам ли ему Шекспир без помощи кон¬

сультантов? И в первый раз в жизни он подыскивает режиссера

для своей кочующей труппы, еще колеблясь, кому отдать пред¬

почтение — присяжным знатокам сцены или ученым знатокам

Шекспира. Пока что он приглашает знакомого уже нам актера-

литератора Двинского (когда-то сочинившего для него пьесу

о Дмитрии Самозванце) и вместе с ним работает над текстом

«Гамлета», используя английский подлинник и уже существую¬

щие переводы **. Работа эта — в сущности, монтаж из старых пе¬

реводов середины и конца девятнадцатого века, с некоторыми

вставками от себя — идет туго. Он чувствует себя неуверенно,

даже растерянно, и кто знает, насколько бы хватило его упор¬

ства, если бы в одесской газете не появилась статья Д. Тальни-