Достоевский! Есть «Царь Федор»! Почему же Америка проявила

такое безразличие к судьбе Орленева? По мнению журнала «Кри¬

тик», «средний житель Нью-Йорка должен почувствовать стыд от

приема, оказанного талантам Павла Орленева и г-жи Назимовой

и выступающей с ними хорошо подготовленной труппы» 19.

О каком приеме идет здесь речь? Разумеется, о кассовом, де¬

нежном, коммерческом. Американская интеллигенция и эми¬

гранты из русской колонии по достоинству оценили искусство

Орленева, в то время как «средний житель Нью-Йорка» держался

гораздо более пассивно. Правда, как утверждали американцы,

в чем-то виноват был и сам актер, совершенно «чуждый деловым

методам», выработанным американским опытом.

* Критик из «Конститушн» в Атланте с явным избытком игривости

писал, что «заставить такое красивое и очаровательное создание», как На¬

зимова, играть в «Строителе Сольнесе», в драме, «лишенной поцелуев и

объятий, невыносимая слепота и жестокость». Он хотел бы ее увидеть

«в чем-нибудь стоящем ее темперамента, где много действия и страсти,

брыкающихся ликих лошадей и движущихся поездов» 18.

Мистер Орленев — странный человек, рассуждали газеты, он

ни на кого не похож, он вне наших американских стандартов.

Это натура двойственная, в ней сходятся крайности, каждая из

которых губительна для той борьбы за существование, которую

он ведет в мире театра с его законами предпринимательства и

конкуренции. Он скромен и приходит в ярость, когда одна серьез¬

ная газета сообщает, что он родился в аристократической семье и

принадлежит к петербургской знати. «Это неправда,— возмуща¬

ется он.—Мой дед был простым крестьянином в Подмосковье!»

Репортер его успокаивает: «Мне так сказали ваши представители.

И что в этом плохого? Пусть публика думает, что вы внук князя,

а не раба!» Потом, когда к нему приходят репортеры, он начи¬

нает беседу со своего мужицкого происхождения. Не такая вы¬

игрышная ставка в борьбе за американское признание!

Он горд, и когда журнал «Критик», видимо, из добрых побуж¬

дений приписывает ему постановку «Преступления и наказания»

и «Братьев Карамазовых» в Художественном театре, он снова

возмущается и протестует: его восхищает гений Станиславского,

но он никогда с ним не работал, очень жаль, но дело обстоит

именно так! Он пришел к Достоевскому самостоятельно, а Ху¬

дожественный театр эти знаменитые романы вовсе не ставил

(МХТ поставит «Карамазовых» четыре года спустя). Американ¬

ские друзья говорят Орленеву — это ошибка, но не поношение,

а похвала: МХТ — единственный русский театр, о котором знают

в Америке, что же касается Станиславского, то за дальностью

расстояния он с него не взыщет. Орленев не слушает их доводов

и просит Назимову, уже бегло читающую по-английски, чтобы

она переводила ему только ругательные статьи.

Он наивен, Флоренс Брукс в «Сэнчури мэгэзин» называет его

простодушным. Планы у него смелые, и он охотно о них расска¬

зывает («Более искушенный человек из осторожности не стал бы

их обсуждать вслух»). У него будет новая труппа, костюмы он

закажет в Париже, и самое главное — пьесы он будет показывать

циклами: ибсеновский цикл, горьковский, гауптмановский; воз¬

можно, еще Толстой, возможно, еще Метерлинк. Мысль новая и

обещающая, по законам театрального рынка ее до срока надо

держать втайне, он же по своей бесхитростности все как на духу

выкладывает сразу. И при таком простодушии он бывает резок и

нетерпим. «Большой враг всякой рекламы», вспоминает Врон¬

ский, он вел в Америке постоянную борьбу с менеджерами, кото¬

рые не гнушались никакими средствами для доходных сенсаций;

эти прожженные дельцы его побаивались, зная, что ссоры с ним

пе всегда кончаются благополучно, он может затеять скандал,

Драку — и хлопот не оберешься.

Может быть, так и случилось, когда во второй приезд Орле-

нева в Америку какой-то импресарио с богатым воображением