Так несколько лет назад он добыл разрешение у цензора Со¬

ловьева для поездки в провинцию с «Царем Федором», подкупив

его своим интересом к итальянской истории и искусству. Игра

была довольно элементарная, но Соловьев клюнул, потому что

считал, что его призвание — писать книги о старой Италии, и

тем, у кого были общие с ним увлечения, не мог ни в чем отка¬

зать. Еще проще он обошел неподкупного Литвипова. Узнав, что

после самоубийства сына он пугается вида любого оружия, Орле¬

нев явился к нему на прием в состоянии хорошо наигранной исте¬

рии и сказал, что видит для себя два выхода: либо он сыграет

Освальда, роль которого целиком завладела его воображением,

* «В одной из лечебниц меня поразила фигура с пеповорачивающейся

головой — от невыносимой тупой боли в затылке. Конвульсивное подерги¬

вание лица при каждом повороте туловища оставляло непередаваемое впе¬

чатление от его мученического образа» 16.

либо пустит себе пулю в лоб, в доказательство чего выхватил из

кармана револьвер. Может быть, в ту минуту Орленев искрепне

поверил в возможность такого выбора, ведь он был актером

школы перевоплощения. Что же касается Литвинова, то у него не

было никаких сомнений в серьезности угрозы Орленева. Перепу¬

ганный цензор всполошился и разрешил актеру повсеместно иг¬

рать «Привидения» в переводе Набокова. Скептики были по¬

срамлены, и анекдот вошел в историю русского театра.

Седьмого января 1904 года в театре В. А. Неметти на Петер¬

бургской стороне состоялась премьера «Привидений», потом почти

весь январь (шестнадцать раз, с короткими промежутками) Орле-

пев играл Ибсена при переполненном зале, как когда-то во вре¬

мена «Царя Федора». Успех «Привидений» был шумный на раз¬

ных полюсах столицы — от студентов, живущих уроками и пе¬

реводами, до абонировавшей ложи родовитой знати, которой

почему-то приглянулся Ибсен. Время как бы вернулось вспять,

на несколько лет назад, и Петербург чествовал актера, репутация

которого померкла в годы его гастролерства. Даже те, кто посто¬

янно осуждал его неуравновешенную игру (на их взгляд, более

патологическую, чем психологическую), признавали, что в «При¬

видениях» он снова поднялся к вершинам своего искусства.

А Юрий Беляев писал в «Новом времени» о счастливой перемене,

происшедшей с актером: «Он весь как-то встряхнулся... Не было

и в помине той общей истерической распущенности», которая

в последнее время появилась в его ролях, сыгранных в провин¬

ции, неотработанных, хаотических; теперь он вышел на сцену

подтянувшийся, очистившийся17.

На афише орленевских «Привидений» было сказано, что

«пьеса поставлена по mise en scene Бургтеатра в Вене», что дало

повод Беляеву сравнить игру Орленева с игрой Кайнца, которого

петербургский критик незадолго до того видел. Зачем понадоби¬

лась актеру ссылка на венский источник? Для рекламы, для цен¬

зуры, для почтительности, как знак уважения к старшему со¬

временнику, опытом которого он воспользовался? Ответа на эти

вопросы мы не знаем, тем более что Татьяна Павлова, вспоминая

о своей совместной с Орленевым (правда, более поздней) поездке

в Вену, только вскользь упоминает о впечатлении, которое произ¬

вела на него игра Кайнца в «Привидениях». У Беляева полу¬

чается, что Орленев смотрел Кайнца еще до петербургской

премьеры, потому что некоторые черты общности у них были: кое-

чем он «возобновил» венские впечатления критика, и притом не

в ущерб себе. Австрийский актер играл Освальда с ослепительной

легкостью маэстро, для которого пе существует технических пре¬

град, хорошо «сознавая, что роль погнется под ним, а не он под

ролью». У Орленева был похожий рисунок, а трагедия другая:

«Освальд у пего был больнее, трогательнее, жалче, чем ужасный

призрак наследственности, показанный Кайнцем в неумолимом

законе трагедии».

Трудно сказать, кто из двух актеров в этом противоборстве