лировал, не жаловался, не суетился, он ушел в себя, сосредото¬

чился, был спокоен, искал одиночества, избегал публичности.

Картина, как видите, совсем другая. В самом деле, трагедия Ак¬

тера у Горького, если оставить в стороне социальные причины,—

это трагедия заурядного, незадачливого, несчастливого человека.

На взлет искусства здесь нет и намека: гибнет просто человек, и

разве этого мало? Позы и монологи Актера, его причастность и

привязанность к театру придают этой гибели трагически подчерк¬

нутый характер, где пошлость наигранной сценической рутины

мирно уживается с отчаянием медленного умирания. Итак, уже

вскоре Орленев понял, что выбрал для своего исповедничества не¬

подходящую натуру, близкую ему по некоторым внешним при¬

знакам и далекую по сути. Надо было все начинать сызнова, и он

начал бы, если бы, пока репетировал и играл, не убедился в том,

что «На дне» пьеса ансамблевая, она не делится на первые и вто¬

рые роли, в ее композиции все равнозначно и равно необходимо

и претендовать на лидерство Актера он не может. Как же тогда

ему справиться с этой пьесой на гастролях, со случайными парт¬

нерами? И, появившись на афишах орленевской труппы, она не

удержалась в ее репертуаре.

Время шло, и он все больше втягивался в ритмы гастролер¬

ства, хотя по-прежнему уставал от бездомной жизни и преврат¬

ностей судьбы. Он получал много денег, но тратил их бестолково,

и дни благоденствия сменялись днями нужды. Нераспорядитель¬

ный антрепренер, задержка театрального багажа и вынужденная

отмена спектакля, плохие сборы где-нибудь в Мозыре или Каза-

тине, и ему уже надо было изворачиваться, чтобы прокормить

труппу и продержаться самому. Эти постоянные неурядицы

сильно досаждали Орленеву, но какой у него был выбор? Газеты

много тогда писали о Мамонте Дальоком, очень талантливом и

экстравагантном актере, тоже гастролере (впоследствии извест¬

ном анархисте), в годы русско-японской войны неожиданно сме-

пившем театр на коммерцию с тысячными оборотами и. По одним

сведениям — он поставлял в действующую армию сапоги и теп¬

лую одежду, по другим — продовольствие, по третьим — медика¬

менты, но независимо от того, что поставлял, нажил на подрядах

большое состояние, которое, правда, спустил еще быстрее, чем

нажил. Предпринимательство Дальского казалось Орлепеву не¬

простительным мародерством, он видел в этой авантюре и нечто

нелепо-фарсовое: Карл Моор торгует валенками! Нет, он не про¬

даст душу дьяволу и будет держаться своего пути, не думая о вы¬

годе и достатке. Однако, избрав этот путь, не пренебрег ли он ин¬

тересами искусства?

Время идет, и эта беспокойная мысль о будущем преследует

его, как и прежде. Потом он напишет в мемуарах: «.. .какая-то

жгучая тоска сжимала мне сердце» 12. Не слишком ли тяжелое

бремя он взял на себя — можно ли строить театр в одиночку?

Встречи с Горьким и Найденовым кончились для него неудачно.

А почему он не играет Чехова — только ли потому, что на него

молится и боится провала, который испортит их отношения? Это

обстоятельство немаловажное, но есть еще более важное. Чехова

нельзя играть, по гастрольной привычке выдвигая вперед лидера,

как на скачках, и оставляя всем прочим только вспомогательную

функцию сопровождения и аккомпанемента. Гармония в пьесах

Чехова исключает возможность такой иерархии, это союз равных

при разных обязанностях; ансамбль Художественного театра по¬

служил тому великим уроком. А разве его труппа выдержит такое

испытание? Скитаясь по провинции, он не расстается с заветной

мечтой о своем театре, который попеременно будет выступать

в столицах и ездить по стране. В газетной хронике тех лет часто

мелькают сообщения о планах Орленева: он открывает свой театр

в Петербурге, он снимает театр у Неметти, он вступает в труппу

Комиссаржевской.. . Приводятся и подробности: для него пере¬

страивается зал в доме Елисеева на Невском, уже известен состав