– А я думаю, – повернулся Том ко мне, – почему мы не увидели злость сразу после недовольства, помнишь, в самом начале?

– Прекрасно помню, но – почему? Почему ты так думаешь?

– Сначала появляется недовольство, потом оно перерождается в злость, потом злость – в злобу, потом – в гнев…

– Нет-нет-нет! – решительно прервал Гид. – Всё абсолютно не так! Недовольству совсем необязательно во что-то переходить, превращаться, оно может погаснуть, рассосаться – в зависимости от вида недовольства. Точно так же и со злобой, злостью, гневом… даже с ненавистью. Никогда нельзя сказать определённо, что во что перейдёт: нужно очень хорошо знать предыдущие обстоятельства, а также ныне действующие и сопутствующие.

– И как вы разбираетесь во всех переходах, сравнениях, родственных связях! – восхитился Том.

– Работа такая, – скромно ответил Гид. – А если говорить о родственных связях, то вы сами знаете несколько таких.

– Например?

– Например, «опыт – сын ошибок трудных», «повторение – мать учения», «голод – не тётка»… Можно продолжить.

– Нет, не надо. Лучше скажите-ка, Гид, что за озёра виднеются там, невдалеке?

– Это озёра печали, – печально ответил Гид.

– Целые озёра печали? – поразился Том.

– Они так и называются: Озёра Печали, – пояснил Гид.

– Давайте сходим, – предложил Том, – недалеко ведь. Посмотрим.

Шли мы недолго, хотя не смотрели ни на часы, оставленные в гостинице (а вовсе не потому, что чувствовали себя счастливыми настолько, чтобы не замечать их), ни на солнце, которое пряталось в лёгкой дымке, тоже как бы о чём-то печалясь. Может, и дымка появлялась от испарения озёр? Круговорот печали в природе…

Мы прошлись по берегам озёр, заглядывая вглубь. Глубь озёрной глади виделась то тёмной, словно вечер, то светлой, как русые волосы. Ни одной рыбки, ни одной лягушки не заметили мы в глубинах, лишь водоросли печально колыхались, подчиняясь каким-то внутренним течениям, повинуясь собственному незримому ритму.

Растущие по берегам озёр плакучие ивы, тихонько покачиваясь, добавляли щемящий элемент печальной гармонии в окрестный пейзаж. Так среди ив мы шли, вокруг озёр, сопровождаясь тихой музыкой, шедшей с разных сторон.

У тёмного, почти чёрного озера, стояла небольшая бревенчатая избушка… даже не избушка – сарайчик полуразвалившийся, с вихляво приоткрытой дверью. А рядом, под стеклянным параллелепипедом, на невысоком постаменте из дикого камня, стояла старинная двуручная помпа пожарного цвета.

– Откуда столько печали? – спросил Том, а я пробормотал сквозь зубы:

– Не было печали – черти накачали.

– Совершенно верно, – подхватил Гид, – вы абсолютно правы. Именно этой помпой они и пользовались.

– Кто?! – Том начал догадываться.

– Черти. Накачали, а потом ушли. Помпу решили не убирать, а оставить как память. Собирались на этом месте музей открыть, но…

– Так. Значит, у вас тут и черти были? Интересно-интересно.

– Но я же говорил, что… – Гид находился в замешательстве: топтался в большом круглом ушате, где было довольно насыпано и песка, и цемента, налито воды и осталось всё как следует вымешать. – Помните, я говорил о странных тенденциях, появившихся на Ярмарке.

– Да, – кивнул Том, – люди бежали за ними…

– Нет, не о тех тенденциях речь, – помахал Гид рукой в воздухе, отгоняя ошибочное предположение. – Я имею в виду, что эволюция Ярмарки продолжается. Теперь появляется, к примеру, такое: вы видите человека, одетого как полагается: в костюм, рубашку, галстук, туфли… И зовут его Иван Петрович, и паспорт у него есть, и жена, и дети… Но на самом деле он никакой не человек, а, скажем, сомнение. Ходячее сомнение. Или вероисповедание. Или ещё что-нибудь, придумайте сами. Но внешне все они – люди. Только непонятно: это эволюция понятия или деградация человека? – прибавил Гид.

– А не то ли самое, Гид, – решил высказаться и я, – вы говорили о новом развитии Ярмарки?

– Я?… Да… – Гид несколько растерялся, но заданный вопрос остался животрепещущим – ресницы у него трепетали, точно плавники и хвостики у продаваемой из садков-бассейнов живой рыбы. – Ярмарка… она словно живое существо: развивается, растёт; возможно, и умирает… Когда-то её создали как специализированную Ярмарку Тщеславия, вы знаете, – он поклонился в мою сторону, – теперь же на ней продаётся всё, что угодно, от жизни до смерти. Потому-то и появляются целые именные ряды, где торгуют однотипными предметами: лень, лесть, совесть… и всё остальное. Но процесс развития продолжается: сейчас хотят выделить отдельные понятия в самостоятельные Ярмарки. В первую очередь должны появиться Ярмарка Лжи, Ярмарка Жизни, Ярмарка Труда, Ярмарка Смерти. А что будет потом, я не знаю… Предполагать можно многое, но как совершится на самом деле – зависит не только от нас.