Его лечили усиленным спецмассажем: здоровенный санитар в ежовых рукавицах делал растирающие и поколачивающие движения. Эффект проявлялся при взгляде невооружённым глазом: ооно заметно худело.

На другой кровати находилось уязвлённое самолюбие, язвочки на котором напоминали мелкие красные цветочки бойкой лжи – не она ли его уязвила? Хорошо, что мы ничего из лжи не купили.

Этого мазали нежнейшей белоснежнейшей мазью.

Рядом беспрерывно визжало ущемлённое самолюбие. Его расщемляли приспособлением, похожим на огромную деревянную прищепку обратного действия.

– А почему дерево? – спросил Том. – Неужели нет более современных материалов?

– Мы применяем всё экологически чистое.

Увидели мы и обыкновенное болезненное самолюбие, к которому санитары боялись не то что притронуться, а и дышать на него. Оно так и лежало под стеклянным колпаком.

– Его совсем недавно доставили, – пояснил главврач, – мы не успели применить к нему никакого способа лечения.

– Так вы лечите не людей, а болезни? – спросил удивлённо Том, оглядывая палату.

– Да, пришлось вернуться к старой методике, – согласился врач. – Чаще проще вылечить болезнь, чем человека. Но и людей лечим. Мы смотрим, кого или что легче вылечить. Иногда человеку достаточно показать его болезнь, убедить, что болен не он, а, к примеру, его самолюбие – тогда он начинает выздоравливать сам… Кстати, рядом, через стенку, вы можете пронаблюдать подобный процесс – человек борется со своим самолюбием. Но только через перископ, пожалуйста! Никакого постороннего влияния!

Мы приникли к глазкам перископа.

Человек сражался со своим гипертрофированным самолюбием – правда, чуть меньшим того, которое мы только что увидели.

Самолюбие присосалось к нему намертво. Он пытался оторвать, отодрать его, но безуспешно: оно вновь и вновь присасывалось, будто бы под действием электростатического или магнитного поля. Издали борьба напоминала битву с осьминогом, каковой в натуре я никогда не видел, но представить мог вполне отчётливо, вследствие богатого воображения. А теперь я увидел её воочию, и при случае смогу рассказать любому желающему во всех подробностях.

– Лучше бы оно было гиператрофированным, – произнёс Том.

– Далеко не лучше, – возразил врач. – Самолюбие должен иметь каждый человек, иначе он превращается в тютю, тряпку, а то и во что-нибудь похуже.

– А что ещё нужно иметь каждому нормальному человеку?

– К вопросу обязательной комплектации мы вернёмся чуть позже, – веско заметил главный врач.

В соседней палате помещалось болезненное самомнение.

– А почему у вас всё, если болезненное, то обязательно само? – заметил Том.

– Болезни сугубо индивидуальны, – пожал плечами главврач, – толпа не болеет. Толпа – болезнь сама по себе. Но мы её не изучаем, ею занимаются в других местах.

– Ксати, – обратился главврач к одному из сопровождавших, наверное, индусу, выходя из палаты, – как наша новая вакуумная установка?

– Работает норально.

– Глубокий вакуум?

– Нора – метра полтора…

– Качайте ещё!

– Господин главврач, больные бунтуют!

– То есть?

– Требуют не анестезию, а Анастасию.

– Хм…

По коридору прошли, поддерживая друг друга, хромающие правописание и чистописание.

– А почему нет левописания? – спросил Том.

– Вообще-то оно есть, но у нас его нет, – пояснил врач.

Мы прошли мимо двери с надписью «Заразительный смех».

Сквозь стеклянную дверь мы увидели, как у окна стояли и ржали, словно дикие кони, три человека. Собственно говоря, почему словно кони? – конями они и были. Стояли и ржали три диких коня. Три диких коня, три диких коня… Людьми они только прикидывались.

– А чем смех лечить? – спросил Том.

Главврач обернулся, но ничего не ответил, зато его ассистент назидательно сказал:

– Это подсобка. Им и лечим.

Перед посещением палаты «Лихорадки» главврач приказал всем надеть марлевые повязки и только после этого разрешил войти.

– Что у вас? – строго спросил он лежащего у дверей больного, сияющего, словно тщательно огранённый бриллиант.

– Я подцепил алмазную лихорадку. Позавчера меня укусил комар с особо твёрдым хоботком…