– И куда её? – спросил Том, провожая взглядом фургоны, гружёные болью.

– В морской порт. Потом перегружают на суда, отвезут далеко в море, а там затопят.

– А на туда не перегружают? – спросил Том.

– Да, только туда, оттуда не возвращают.

– Ага, – пробормотал Том.

– Лучше, конечно, сжигать… – прибавил врач мечтательно. – Но может разлететься… обратно.

– Откуда вы знаете? – удивился Том.

– Это все знают, – повторил врач когда-то слышанное нами. Но мы-то не слышали, что он знают!

Мы шли по территории Госпиталя и встречали удивлёнными взглядами удивительные вывески. Конечно, мы, как воспитанные люди, не тыкали в них пальцами, не кричали: «Ты гля, какая штука!» – а удивлялись молча. Но, может, лично мне они казались удивительными? Я же вижу не так хорошо, особенно вдаль. Но читалось интересно: «Психохирургический корпус», «Психируконогический корпус», «Террапевческий корпус» – этот я увидел чётко, ещё и удивился: «Пение Земли?» – мы прошли рядом с ним, а вот «Полликлоника» или даже «Полей клоника» я не разобрал, а спрашивать почему-то постеснялся, что для меня в общем-то и нехаракиритериториально.

Висели стрелочки-указалите: «Околологические исследования», «Гостеастероидоскопия», «Некрохоругвия», «Оторвилярвиногия».

Да, Госпиталь распростирался намного обширнее, чем представлялось на первый взгляд.

Главврача мы застали в кабинете, во время бурного телефонного разговора:

– Буйство фантазии? Очень хорошо! Прекрасно! – радовался он. – Один случай на миллион! Нет-нет, ничего не предпринимайте, никакого самодеятельного предпринимательства. Никаких холодных компрессов, компромиссов, стрессов. Никакого душа, никакого удушения! Я распоряжусь: бригада сейчас выедет, – он положил трубку и повернулся к нам:

– Нам повезло! – он нажимал кнопки на селекторе. – Буйство фантазии! Срочно на выезд! – Он назвал адрес и выдал ещё несколько распоряжений. – Редчайший случай! На моей практике – впервые! Я встречитал о нём только в литературных истошниках!

Он мечтательно прикрыл глаза:

– Придётся повозиться! Но как же это интересно! Надо бы поехать самому, но – обход!

К такому врачу я сразу почувствовал доверие.

Он откинулся на спинку кресла и негромко пропел:

– Гипоталамус игитур!..

– Гиппопотамус… – пробубнил Том себе под нос. Я шикнул на него – тоже очень тихо, а громко сказал:

– Скажите, можно нам немножко ознакомиться с вашим Госпиталем, до обследования моего друга?

– Я возьму вас с собой, сейчас плановый обход, – согласился главный врач, – вы мне не помешаете.

– Да, скажите, а как с эпидемией дурных примеров?

– Эпидемия идёт на убыль, – серьёзно кивнул он. – Причём сама, заметьте, сама! А всё профилактика!

– А в чём же дело? Мы за всё время пребывания ни одного дурного примера не встретили.

Он покачал головой:

– Вам жутко повезло. Дурные примеры обладают большой заразительной силой. Кстати, вам нужно срочно сделать прививки!

– А у нас иммунитет, – спокойно ответил Том.

– А-а-а… у вас твёрдая точка зрения? – обрадовался главврач. Он пощупал у меня и Тома где-то за ушами и у висков, поводил пальцами перед глазами и успокоился: – Да, вам эпидемия не грозит. Тогда пойдёмте, посмотрите.

– Чего это он? – шёпотом спросил Том, едва врач прошёл вперёд и мы локально остались одни, двигаясь следом.

– Проверял прочность точки зрения, – пояснил Гид.

– А как же панталыко?

– Ну, это встроенное, а то – портативное, носимое. От той легче отказаться.

«Действительно, – подумал я, – сойди с плетёнки – и ты без точки зрения».

Мы надели белые халаты, белые шапочки и стали похожи если не на настоящих врачей, то на врачей-практикантов – наверняканто.

У двери первой палаты, куда мы зашли, висела табличка: «Болезненные самолюбия». Это обещало многое: я давно хотел… но мы уже вошли, и моё желание осталось за дверью.

Палата выглядела большой, но казалась тесной. Она была переполностью заставлена кроватями и соединённой с ними аппаратурой. Видимо, к размещёнию больных здесь применяли старинные подходы, которые установили между кроватями и аппаратурой. В стиле барокко.

К каждому самолюбию применялся особый метод лечения – судя по разнообразному виду приборов.

Первым нам бросилась в глаза – к счастью, в переносном смысле – гора на гровати, то есть кора на кровати, то есть кора на гровати, тьфу! – гора на кровати. Горой лежало гипертрофированное, раздутое самолюбие, с которого что-то беспрерывно капало – не то сало, не то мало, не то само, не то любие. Абсолюбно не то.