Бревно, видимо, тащили издалека. Лесов поблизости не наблюдалось. Торчал, правда, неподалёку старый пень, но намного меньшего диаметра.

– Это настоящее бревно, или… – спросил я Гида.

Тот подошёл поближе, и мы дружно обсмотрели бревно.

– Бревно, – вынес вердикт Гид, – настоящее.

– Откуда оно взялось? – недоуменно спросил Том. – Ни лесочка, ни кусточка…

– Привезли, – прожал Гид плечами.

– Отчего бы сразу не сделать мостик?

– Мостик делать нужно, а тут бросил – и готово.

– Как же его бросали-то?

– Очень просто, – вмешался я, – как древние ирландцы и шотландцы делали – тот же Кухулин, например. И до сих пор у них проходят соревнования по бросанию бревна. Так они и наводили переправы на подобных ручейках.

– Скользкое это дело, – пробурчал Том, разглядывая бревно.

Оно, действительно, выглядело очень скользким – его покрывали скользь и слизь. Мало того: во многих местах его кто-то специально усадил каверзами. Каверзами и каверзными вопросами. Однако другого пути не было, и мы потихоньку ступили на бревно.

Мы шли по брёвнышку, стараясь не поскользнуться на какой-нибудь каверзе, или не зацепиться за вопрос, тоже густо обляпанный, усеянный, покрытый каверзами. Каверзы зияли слизистыми кавернами, ощетиненными острыми зубами – словно короткие разинутые пасти оплывших, раздувшихся, но продолжающих оставаться голодными разноцветных пиявок.

– Осторожно! – предупредил Гид. – Не вляпайтесь в одну из них!

– В какую именно? – успел сострить Том, балансируя на бревне.

Позже, когда мы перешли ручей и в изнеможении, изнеженно расстелившемся под нами, растянулись на траве со сладким ощущением осуществлённого – смогли ведь! значит, сможем и ещё, – Том спросил:

– Что было бы, если…

– Лучше и не спрашивай, – вздохнул Гид. – Когда на неё наступаешь, она ловпается – ловит-лопается – и как будто бы исчезает. Но из каждой капли крови её холодной немедленно появляются многочисленные мелкие каверзочки – они, как язвочки, облепляют человека, и тогда…

– А защититься можно?

– Как-то да, но я не помню, – признался Гид. – Чем-то нужно воспользоваться, чтобы предотвратить соприкосновение с ними, но лучше обходить. Проще предупредить…

– Может, воспользоваться предупреждением? – попытался уточнить Том.

– Смотря какие каверзы, – начал вспоминать Гид. – Против некоторых годится ирония, даже слабый раствор подойдёт. Для других опасен здравый смысл… Но надо быть специалистом, конечно, – сдался он, – чтобы точно знать.

– Да, – согласился я, – в каждом деле прежде всего надо быть хорошим специалистом.

Мы посидели ещё немного и продолжили путь. А потом пошли по нему. Так идти оказалось намного легче, чем пробиваться сквозь заросли и буреломы заваленного леса. Хорошо, что на самом деле нам не приходилось пробиваться: берега реки лысились безлесно – безлесились.

Наверху над рекой простирались возделанные полянтации – совсем как у нас. Но что росло на здешних полянтациях?

Мы сошли с тропинки, заодно пропуская идущую навстречу бабусю, и подошли поближе к зарослям.

На длинных кустарных рядах – выполненных кустарным способом, наподобие чайных рядов кустарника, или хрустарника, очень уж они хрустели, – зрели надежды. Радужные, но пустые. И безвкусные – некоторые. Во всяком случае, те из них, которые мы попробовали.

Справа ряды хрустарника отделялись от дороги зарослями визжевики, в которой кто-то визжал.

Стоящий в хрустарнике человек – возможно, агромон, а может, приосто… приостановившийся случайный прохожий, срывал надежды, взвешивал попарно на руках, пытаясь определить, какая тяжелее, а затем клал в корзинку.

– Не хочется пустышек брать, – сознался он, когда мы остановили его вопросом, для чего он их взвешивает.

– Вы думаете, вес имеет значение? – сказал Гид.

– Всё имеет значение, а вес – особенно. Весь вес всегда имеет своё значение, – возразил прохожий.

– Если сев хороший – вес будет, – значительно сказал Том, тоном крупного специалиста.

– СЭВ-то хороший был, да толку чуть.

– Вот-вот, – произнесла проходящая бабуся, услышавшая часть нашего разговора и решившая внести в него посильный вклад, – толкують, толкуть, а всё без толку.

На соседних грядках зрела злость – большие чёрные острые колючие шары.

– Злость – это не злоба, – пояснил я Тому, – разные вещи.

– Я знаю, – ответил он и, вспомнив Стейнбека, спросил:

– А гроздья гнева тоже здесть есь?

– Да, – подтвердил Гид, – похожи на виноградные, но гораздо крупнее. Раза в два.