– Тебе же не нужен нищий любовник…

– Мне нужен живой мужчина, по крайней мере.

Он усмехается.

– Вон живых бомжей вокруг полно.

– Дурак!

Сашка извиняется поцелуем.

– Знаю. Сорри.

12. БАГДАД

В Багдаде все спокойно – почти. Сашка прилетел военным самолетом, но в штатском. Поздоровался с встречающими военными и сразу же попрощался.

Официальная часть военной кампании окончена. В Ираке уже действует национальный контингент. Работают миротворцы, но военные госпитали переполнены ранеными.

С падением режима Саддама не произошло чуда, которого так ожидали. Доверие к оккупационным властям утрачено. Насилие, безработица, голод и эпидемии по-прежнему царят в стране.

На центральных улицах пустынно: Багдад исчез с туристической карты мира. Богом данный город, значит, такова его судьба.

Осень приходит в Ирак незаметно, только ветер меняется с северо-западного на северо-восточный, и небо, как и дома, хмурится тучами. Страна фиников и нефти. И неутихающей войны. Сашку на каждом шагу останавливают американские патрули – он смело предъявляет документы. Нет претензий.

Вечером того же дня встречается со связным Касимом. Похоже, этот плохо говорящий по-английски чурка и будет представлять сторону заказчиков.

– Ты знаешь, когда придет товар? – спрашивает он без всяких предисловий.

– Завтра, – кивает Сашка. – А ты знаешь, где тут можно перекусить?

– Рядом с американским госпиталем, здесь, в Ас-Сауре, есть ресторан. Это ближе всего. И там безопасно – для тебя.

После этого Касим исчезает. А Сашка остается наедине со своими мыслями. Отсюда, из эпицентра мировой трагедии, он видит ситуацию несколько иначе. Действительно, нужен был человек, который встретил бы груз и был свидетелем его передачи: доверять этим партизанам нельзя. Но похоже, что за простое посредничество Грому пообещали очень солидный куш. С другой стороны, не так и много на свете желающих ехать сейчас в Ирак и ловить пулю в затылок. Что стоит тому же Касиму убрать Сашку и заявить, что никакого груза не было, и никакого Сашки – тем более не было. Неизвестно, как они настроены. Пока – все ждут вместе с Сашкой. Значит, день у него есть – наверняка.

В ресторане малолюдно. Он ест обычное жаркое и не чувствует вкуса войны. Просто пустынно. На то и пустыня. Говорят, летом тут и миражи бывают: оптические обманы, вызванные неравномерным прогревом воздуха.

И вдруг – прямо из окна ресторана, осенью, в сезон дождей – Сашка видит перед собой мираж. Видение раскачивается. Переходит дорогу, кутаясь в какой-то длинный жакет, из-под которого выглядывает подол белой юбки. И, наконец, начинает таять в спускающихся сырых сумерках.

Сашка, схватив рюкзак, выскакивает и гонится за миражом. Хватает его за руку, готовый к тому, что ощутит холод небытия. Но в тот же миг чувствует другой холод – дрожь озябших, тоненьких пальчиков, дрожь пульса, дрожь испуганного сердца.

– Аня?!

– Саша...

Они стоят обнявшись, склеянные липкими сумерками азиатской осени...

– Я обожаю эту страну, – шепчет он, целуя ее лицо. – Я буду благословлять этот город до последнего дня своей жизни! Как ты здесь оказалась?

– Работаю в американском госпитале. Уже второй год. Уже привыкла здесь. Привыкла к войне...

Она улыбается. Ее голос дрожит от хриплых нот и рвется. Она выглядит совсем девочкой, и только бледность выдает заглушенную печаль.

Потом он ждет в холле госпиталя, пока она закончит дежурство, и не может поверить, что через миг увидит ее снова. В голове толкаются сотни вопросов, но он понимает, что задавать их не следует – ни одного.

Наконец, она появляется. На бледном лице – ни капли косметики. Волосы, не утратившие своего золотистого цвета, туго стянуты на затылке и закручены в старушечью гульку. Ногти коротко подстрижены, жилы на руках напряжены. Под черным широким пиджаком такая же длинная и широкая юбка, скрывающая ее фигуру совершенно.

– Лучше не бросаться в глаза на улицах, – объясняет она свой образ.

Она живет в квартире, предоставленной американским руководством. Это небольшая, полупустая квартира из двух комнат, на первом этаже семиэтажного здания.

– Страшно тебе здесь? – спрашивает он, поеживаясь от темноту, проникающей с улицы.

– Нет. Но свет лучше не включать.

И вдруг он – со всей ясностью – понимает, что здесь идет война. И она живет здесь и рискует каждый день своей жизнью.

– Тебе нужны деньги?

– Я помню твою щедрость, – он чувствует, что она усмехается в темноте. – Но сейчас мне не нужны деньги. Я уже заработала достаточно. Когда я вернусь, открою в Киеве собственную стоматологию. То есть – если вернусь…

Несколько секунд она молчит.

– А здесь – всякого пришлось хлебнуть. И террористы в госпиталь врывались. И раненых на себе таскала. И детей, бывает, приносят полумертвых. Я не верю, что кто-то прав здесь, а кто-то не прав. Американцы, говорят, ужасные вещи делают в тюрьмах с иракскими заключенными. Со мной – девушка работает, американка, она из убеждений приехала, верит, что война в Ираке – часть всемирной борьбы с терроризмом. А я ни во что не верю. Просто здесь умирать легче, поэтому я сюда приехала.