Теперь «мы» звучит очень твердо. И Сашка про себя кивает: если даже товар не дойдет и Сашка не вернется, Гром просто не получит обещанную прибыль. От этого он не перестанет дышать в привычном ритме, есть, пить, думать о замене стульев и расширять въезд к «Фараону». В подтверждение этого он подталкивает Сашке бумаги с массой печатей и книжечки новых документов.

– С этого момента ты украинский военнослужащий национального контингента в Ираке. Мы прорвемся!

Сашка аккуратно складывает все синие печати.

– Даже в самую темную ночь – трахают не сутенеров…

Гром реагирует мгновенно:

– Я что должен был – отказаться?! Тебя пригласили как суперпрофи, а я должен был все бросать и бежать в кусты какать?

– Не ори, а то подумают, что в «Фараоне» туалетов нет! – обрывает его Сашка. – Я поеду, конечно. Просто хочу, чтобы ты знал, что это не петарды возить на польские рынки. Там идет война.

– В Чечне тоже идет война.

– И поэтому мы туда больше не сунемся.

– Если заплатят столько, сколько сейчас, – сунемся и на Луну. Взорвем ее на!

Сашка уходит, продолжая думать о Луне Грома. Это и не сделка вовсе! Это обычная подстава в необычных условиях. И его пригласили вовсе не как «суперпрофи», а как безбашенного хохла, которому все равно – жить или удобрить своими костями песок пустыни. Вот и все дело. Даже песку это не поможет.

Вечером Сашка набирает номер Леки и, словно с другой планеты, слышит ее радостный голос.

– Я должен уехать…

– Когда?

– Завтра утром.

– Я хочу тебя видеть, – радость меркнет.

Он едет к ней. Объясняться бесполезно, и не хочется. Хочется тишины.

Она – в серебристом костюме, с каким-то рассеянным выражением лица. Из обычной гладкой прически выбились пряди волос и закрыли лицо, словно вертикальные жалюзи.

– Ты это выдумал? – спрашивает она спокойно, но жалюзи закрываются еще плотнее.

– Нет, – говорит Сашка, подходя к окну. – Я, действительно, лечу завтра – с рюкзаком и автоматом. И если вернусь – вернусь только к тебе. К тебе одной.

Она отодвигает темные пряди от лица.

– Можешь не вернуться?

– Кто его знает. К ноябрю – должен…

Ночь словно подхватывает его вместе с окном, как картину в галерее полуреальных образов и вмешивает в свой коллаж. В окне напротив мужик гладит брюки и матерится – видно по губам. Рассматривает стрелки на свет и снова ругает свои штаны…

– Лека, погладь мне брюки, – просит вдруг Сашка.

– Эти?

– Ну.

– Снимай.

Он снимает брюки и обнимает ее хрупкие плечи.

– Для этого ты разделся? – усмехается она.

– Да.

– Только не говори, что мы прощаемся навсегда.

– Не скажу.

В постели она очень хороша. У нее упругое, спортивное тело и гладкая, ароматная кожа. Все, что она делает, она делает с чувством – исключительно для него. В ней нет зашлифованности женщины, долгое время жившей в браке. Наслаждение, которое она получает от близости с ним, заставляет его поверить не только в ее искреннее чувство, но поверить и в себя самого как творца этой женщины.

С ней очень хорошо, очень. Ее прикосновения обжигают, как молнии, потому что переполнены жаром страсти.

Сашка, не помня себя и не ощущая реальности, выдыхает ее имя, которое совсем недавно казалось ему фальшивым. Теперь он чувствует ее имя на губах, как что-то сладкое, душистое, одурманивающее вязкой нежностью. Лека, Лека…

– Проводить тебя завтра? – спрашивает она, откинувшись на подушки и прижимая к губам его ладонь.

– Нет. Я военным самолетом лечу с контрактниками.

– Ты же не военный.

– Немного военный.

– Береги себя, Гера. И не верь никому, – предупреждает она всерьез.

– Кому-то же я должен верить…

– Верь мне.

Сашка целует ее в губы и поднимается.

– Не люблю уходить среди ночи, но нужно еще собраться.

Она, нисколько не стесняясь наготы, тоже встает и провожает его до двери. Снова Сашка целует ее и привлекает к себе, поглаживая ее маленькую попку.

– Ты восхитительна.

Она отвечает так жадно, словно их прощальному поцелую не предшествовал многочасовой секс.

– Может, не пойдешь? – спрашивает, заглядывая в глаза.