Вечерняя столица умирала от удушья - казалось, город укрыт стеклянным колпаком, откуда выкачан живительный кислород. Дома стояли с открытыми оконными глазницами, безвольные прохожие брели по улицам, словно бесцельные зомби.

К счастью, час пик закончился, и наш джип скоро катил на северную окраину мегаполиса. Стахов инструктировал меня о моем же поведении в гостях у Сопиковича: никаких эмоций и никаких самостоятельных действий без приказа.

Я смотрела на вечерний город и вспоминала его днем, когда мы искали Танечку Морозова и ещё жили надеждой на благополучный исход. Город был жарок и агрессивен, теперь он спокоен и сам задыхается, как человек, от удушья. Наверное, Танечку задушили удавкой, размышляю я невольно, а затем... Нет, надо прекратить об этом думать. Все это в прошлом - надо жить настоящим. И цель наша в этом настоящем - найти того, кто должен полностью уплатить за безвинную душу.

Через четверть часа наш джип закатил в район, застроенный старыми домами. Немцы сооружали, сообщил Стахов, и назвал какой-то дремучий год 1946. Я глазела на эти старые дома, на старых людей, проживающих в них, на старых детей во дворах, и думала: лет через пятьдесят по этой улице тоже будет мчатся на авто какая-нибудь красивая молоденькая девочка моих лет, и удивляться окружающему старому миру. Такое впечатление, что в этом районе проживала сама Старость.

– Не хочу быть старой, - говорю вслух.

– Что?
– не понимает Алекс, высматривая трафаретки с номерами на домах.
– Кажется, здесь?

Неужели, чтобы остаться молодой, надо умереть? Как это случилось с Танечкой Морозовой. Но я не хочу умирать - но не хочу быть и старой. Что же делать?

Между тем наш автомобиль уверенно въезжает в один из дворов. Внутри него - здание школы, однако заметно, что здесь тоже не учатся, а занимаются неким бизнесом. Кажется, книжным, если судить по бумажным кирпича, забившим мусорные баки. Мою догадку поддерживает Алекс, сообщив, что в "школе" располагается некое столичное издательство, выдающее на-гора невозможное пи-пи для доверчивых российских читателей:

– Никогда, Мария, не читай эту макулатуру.

– Я и не читаю, - признаюсь, выбираясь из машины.
– Почти.

– Вот и не читай, - повторяет мой спутник, осматриваясь.
– Нам сюда, указывает на соседний дом.
– Первый подъезд, квартира тринадцать. Гляди, наш Сопикович не верит в магическую силу цифры. А вот мы верим...

Прогулочным шагом отправляемся в неожиданные гости. Никаких чувств не испытывала, словно помня наставления старшего товарища. Впрочем, была уверена: объекта нет на месте - или в больнице, или в подмосковном санатории.

На лавочке у подъезда старели старушки, похожие друг на друга, как сестры. Стахов обратился к ним:

– Бабули, Сопикович из тринадцатой дома?

Старушка, самая бойкая, ответила тоненьким голоском:

– Сопликович, сынок, дома. А вы из больницы?

– Из нее, - отмахнулся охотник на людей.
– Бригада экстренной помощи. Если пациент будет кричать, не обращайте внимания.

– Ай-яя, - запричитали старушки, - беда-беда...

С чувством юмора у моего спутника было в порядке - даже чересчур. Заступив на широкую лестницу, неспеша зашаркали вверх. Стены были испещрены надписями, утверждающими, что здесь живут "лохи" и "козлы". Пахло жареной картошкой, рыбой и кошками.

Если закрыть глаза, легко представить: я в родном дивном городке, о котором я вспоминаю все меньше и меньше.

Квартира с выщербленным номерком "Кв.13" находится на третьем этаже. Решительная рука менхантера топит кнопку звонка. Разболтанно-мелодичный звук убегает в глубину квартиры.

Потом слышится поспешные шаги - дверь открывается. На пороге крупно-каботажная тетя с пористым лицом, где прорастают усики и бородавки. Общее впечатление, что перед нами бегемот, правда, женского рода. В чудовищно-безобразном сарафане: белое поле - черный горошек. Однако больше всего меня умилили ветхозаветные босоножки из 1946 года и беленькие газовые носочки с красненькой каемочкой.

Из самой квартиры шел неприятным запах мочи, лекарства и болезни. На немой вопрос хозяйки Стахов ответил, что мы из благотворительной организации "Мирные инициативы".

– Да-да, нам звонили, - обрадовался "бегемот" в босоножках.
– Я дочь больной.

– Какой больной?
– удивился Алекс.
– Простите?

– Вы же к Луговой Инессе Львовне? То есть, к маме моей?

– Мы к Сопиковичу Ананию Ананьевичу.

– Ах, к моему мужу?
– Воскликнула хозяйка.
– Господи, не так вас поняла. Я - Ирина Горациевна. Очень рада, очень, - обтирала руки о полотенце, перекинутое через жирноватую шею.
– У нас тут маленький хаос. Год неудачный: одни несчастья, - и пригласила пройти в квартиру.
– То мама болеет, то вот супруг вернулся с юга...

Я испытала брезгливое чувство, появившееся от неприятных агрессивных запахов и домашнего неопрятного беспорядка.

– Ананий, к тебе из благотворительной организации, - медовым голоском сообщила Ирина Горациевна, пританцовывая у двери комнаты.
– К тебе можно? Что?..
– И нам: - Знаете, после несчастного случая на море... Ананий сильно нервничает и просит, чтобы я его предупреждала...

Наконец раздался голос, мне знакомый, мол, кого там черти принесли?

– Прошу, - открыла дверь хозяйка.
– Чай? Кофе?