Патриарх волновался, мысля вслух, кое-что утаивая, но в основном заражал самого себя верой в необходимость благодатного действия. А страх… страх всё равно не уходил, всё рос и рос, и, как только речь зашла о непосредственном руководстве обороной города, Фотий чуть было не проговорился, заметив, что есть в конце концов глава охраны крепостных стен, пусть он и…

– Ах, народ?! Да, народ… Хорошо, - глухо согласился наконец он. Надо идти к собору Святой Софии… И пусть прекратят звонить колокола!
– зло крикнул он монаху, и тот через посыльных исполнил приказание патриарха.

К полудню в городе стихли перезвоны церковных колоколов, а Фотий вместе с эпархом Орифой через тайные юго-восточные сухопутные врата города проводил конную разведку за Михаилом в Каппадокию. Когда Фотий, простившись с Орифой, зашёл в храм Святой Софии, перебрал святые книги и решил закрыть апокриф о житии Христа, к нему подошёл молодой красивый монах и тихо проговорил:

– В город вернулся Игнатий.

Фотий побледнел. Молча смотрел на монаха и не мог выговорить ни слова. Монах понял причину потрясения патриарха и продолжил:

– Его освободил какой-то варварский вождь, дал ему охрану; эта охрана высадила его у Неориевых ворот, и теперь он дома.

– И теперь эти варвары… штурмуют город?
– тяжело спросил Фотий, соображая, как дальше быть.
– Наверное, - ответил монах.

– Иди к себе, - резко распорядился Фотий, но через минуту, смягчившись, молвил; - Нужен будешь, позову.

Фотий едва дождался, когда за красавцем монахом закрылась дверь и можно было спокойно обдумать грозную весть. Игнатий вернулся! Ос-во-бож-дён! Каким-то кретином… Что это?! Божья справедливость? Или Божье наказание для меня? И… как теперь к этому относиться?.. Ведь только что я сам хотел посылать за ним!.. Счастье ему, что враг у ворот…

– Исидор!
– раздражённо кликнул вдруг Фотий монаха-красавца и, когда тот мгновенно появился перед его высокопреосвященством, смело потребовал: Зови Игнатия!

Они недолго смотрели в глаза друг другу, зная, что грозная сила стоит у ворот и незачем ворошить прошлое. Вот только Фотию потребовалась огромная выдержка, чтоб не спросить хоть что-нибудь о дерзком спасителе соперника, который как ни в чём не бывало сухо и внятно перечислял дела, надлежащие к выполнению немедленно. Скорее туда, где необходимо скрыть всё ценное от врага. Надо продержаться дней пять, не меньше, а то и все шесть. Три дня пути до Каппадокии! А до Сицилии все десять! Флот явно не успеет вернуться. Вся надежда на Михаила! Этот блудник-царь вроде начал заниматься государством. Правда, на уме у него всегда на первом месте личное добро, ну а у кого другой порядок правления?!

Фотий говорил много, громко, так, как никогда ещё не говорил. Игнатий понял, что он унимает свою совесть, и не помогал ему в этом унизительном деле. "Не надо было хвататься за патриаршество, раз не уймёшь до сих пор свою душу. Варда был бы высмеян и превращён в ничто, а ты помог ему утвердить зло в государстве, в котором и так распутствуют все, кто едва вышел из младенческого возраста. Как вовремя вас покарал Господь Бог за это", - хмуро думал бывший всесильный патриарх и угрюмо показывал те тайные клети в соборе, те сакристии, где можно было надёжно спрятать государственные ценности и иконостас.

Фотий поник, понял, что Игнатий не простил ему нравственного отступничества и вряд ли поможет в обороне города.

"Да не юли ты, - кололи его, казалось, глаза Игнатия, - всё мы спрячем, врагу достанутся лишь стены соборов, а что касается силы, которой нет у наших людей, то обращаться надо только к Богу!"

Фотий вспыхнул. Это насмешка? Разве Игнатий не знает, что Бог на небе. А враг на Босфоре и вот-вот пробьёт дряхлые, хоть и в три ряда стоящие вокруг города стены!

"Да, ты не тот библейский третий святой, который поставил у себя в пещере жернова и по ночам молол хлеб, чтобы заглушить в себе корыстолюбивые помыслы, и достиг наконец того, что стал считать золото и серебро прахом", снова зло подумал о Фотий Игнатий, а вслух убедительно и чётко сказал:

– Если не подоспеет Михаил с войском, то надежда одна - на Бога!
– Он вытер пот с толстого раскрасневшегося лица, одёрнул монашеское одеяние и, глядя в глубоко сидящие тёмные глаза соперника, добавил: - Душой чистой надо воспринимать мои советы! А если не в состоянии, то вспомни хотя бы молитвы, помогающие победить врага.

Фотий, написавший свыше пятидесяти богословских трактатов, не поверил ни единому совету Игнатия. "Старик выжил из ума, - решил он, - ежели всерьёз советует такие вещи. Враг - вот он, налицо; свистит, улюлюкает, бросает зажигательную смесь; город вот-вот вспыхнет, а он о молитвах. Когда молиться, если надо защищаться?"

– Ночью!
– крикнул Игнатий.
– Вы привыкли к ночным усладам, а что в случае беды нужно усердно молиться ночами, забыли об этом! Воины-то пусть своё дело делают! А ты - своё!
– грозно потребовал Игнатий и тут же спросил: - Что делал Иоанн Предтеча, когда шёл в неведомые края на погибель?

– Крестил… и окроплял водой всех крещёных, - оторопело ответил Фотий и хотел сказать, что весь народ Царьграда давно крещён, при чём же здесь Иоанн Креститель?

– А при том, что надо свершить омовение патриаршей ризы в водах Босфора и весь народ заставить обратиться к заступничеству Пресвятой Богородицы! Вот когда сделаешь всё это с чистым сердцем и душой, когда весь народ увлечёшь за собой, тогда и увидишь: Бог с тобой или против тебя!
– горячо проговорил бывший патриарх и пытливо уставился на Фотия.