Двадцать два катафрактария погибли, защищая жизнь неизвестного узника Теревинфского монастыря, и пятнадцать меченосцев дружины Аскольда получили тяжёлые увечья.

Мрачный предводитель киевской дружины приказал волхвам немедленно оказать помощь раненым, и те безотлагательно в первую очередь схватились за сосуды с живой и мёртвой водой. Пока врачеватели священнодействовали над телами раненых меченосцев, Аскольд с Лестом и богатырями под началом Мути решился войти в монастырь. Со злой решительностью он распахивал одну дверь за другой, никого не встречая на своём пути, и уже было отчаялся и приготовился дать команду взять всё ценное в монастыре на борт струга, как случайно задел за красивую, шитую золотым шитьём завесу и увидел за ней потайную дверь.

Он приказал Мути справиться с крепким запором двери.

Когда грузно отворилась кованная железом дверь, в узкой келье Аскольд увидел человека, молящегося перед большой иконой Спасителя. По-видимому, человек был ещё не стар, довольно крепкого телосложения и, судя по всему, не из пугливых. Он не шелохнулся, когда открылась со скрежетом дверь, и не захотел увидеть тех, кто так жестоко расправился с его преданными телохранителями, но всей своей благородной осанкой неожиданно вызвал у захватчиков столько противоречивых чувств, что даже Аскольд не смог в первые мгновения произнести ни звука. Скорбь и гнев просматривались не только в низко опущенной голове, покате плеч и согнутых локтях этого странного узника, но и в глубоких складках его монашеской одежды.

Аскольд поперхнулся, несмело откашлялся и, сделав небольшой шаг вперёд, проговорил на своём языке, корни которого уходили в латынь, то, что неожиданно пришло на ум:

– Avvertire te, gererose Jefangene: ho da fare questo; per forxa ho valigi tei fraternite! (Извещаю тебя, благородный узник: я должен был это сделать; помимо воли я уложил твоих братьев монахов).

– Не трудись говорить языком ломаной латыни, temerario Rabbisre! [82] Я ведаю, ты либо варвар-русич, либо Словенин, глухим голосом, по-словенски, проговорил странный монах и, повернувшись к пришельцам, встал.

Это был человек среднего роста, слегка полноватый, с хорошими манерами и благородным лицом. В его жестах чувствовалась недавно утраченная власть, былое могущество, но никакого высокомерия и самовлюблённости при этом не наблюдалось.

– Можешь и меня обезглавить, смерти я не боюсь, и свершить тризну над всеми обитателями сего монастыря по обычаям своего варварского племени жёстко проговорил узник, с Презрением глядя в глаза Аскольду.
– Почему медлишь?
– спросил он.

– Где-то я видел тебя, благородный узник, - растерянно вдруг проговорил Аскольд и медленно вытер вспотевший лоб. Князь вгляделся в красивые, карие глаза узника, в его широкий лоб, полноватые губы… Да, да-да, вот эти губы когда-то раскрывали властный рот и помогали произносить какие-то важные речи! Боги, да это же…

– Ты?! Как ты здесь оказался, Игнатий!
– в изумлении пролепетал Аскольд и не смог сдержать себя от раболепного порыва.
– Прости меня, если сможешь, великий патриарх великой столицы мира! Я… я не могу говорить от дива, потрясшего меня!
– Аскольд склонил голову перед Игнатием и некоторое время действительно не мог прийти в себя от удивления.

Секироносец Лесто теребил своего предводителя за тяжёлое кольчужное покрытие, которое Аскольд надевал поверх вязаной безворотниковой фуфайки, и пытался уяснить для себя, тот ли перед ними Игнатий, который должен был находиться в Царьграде и которого они с боем должны были грабить или убить там - о нём Аскольд рассказывал в ладье. "Уж больно сказочно всё случилось с нами, кому сказать, дак и не поверят", - мучился бравый Лесто, а Аскольд всё молчал.

Молчал почему-то и Игнатий, не удивившись в свою очередь, что какой-то варварский вождь знает его в лицо. Мало ли гостей в праздничные дни смотрели на него и слушали его литургии!

Наконец секироносец не выдержал.

– Это… тот самый патриарх, которого весь Царьград почитает?! ошарашенно проговорил он, округлив свои красивые серые глаза, и наивно спросил: - А как это возможно?

Аскольд очнулся. Действительно, как такое стало возможным? Но… не при всех же заставлять отвечать на глупые вопросы такого человека! Он повернулся к Лесту и тихо распорядился оставить их наедине с патриархом. Лесто набычился. Рядом с ним оказался грозно молчавший Мути и отрицательно покачал головой.

– Молчун, ты неправильно понял, - улыбнулся Аскольд и положил руку на огромное плечо богатыря.

Тот отвёл плечо, и рука Аскольда повисла в воздухе. "Ах, это я неправильно всё понял, - удивился Аскольд и довольно быстро согласился со своими военачальниками.
– Да, там, в заливе, ждёт дружина. Мы возьмём его с собой и вернём в Царьград! Как я это сразу не подумал?" Он развернулся в сторону Игнатия и доброжелательно проговорил:

– Мы идём на твою столицу… - Грабить?
– резко прервал его вопросом бывший константинопольский патриарх.

– Да!
– спокойно ответил Аскольд и улыбнулся своей красивой улыбкой.
– Хочешь, мы вернём тебя назад?
– милостиво спросил он Игнатия.

Но тот, немного подумав, печально улыбнулся.
– Зачем? Чтобы меня там наконец убили? Уж лучше ты это сделай! Здесь!

– Нет!
– бурно возразил Аскольд.
– Убить такого патриарха, как ты, этого мне Святовит никогда не простит! А вот вернуть тебя на твоё место и тем самым искупить свой грех за убийство твоей охраны - это дело, достойное руки Аскольда!
– гордо проговорил предводитель киевской дружины и открытой ладонью протянул правую руку Игнатию.