– Первыми входят в собор Святой Софии волохи!
– приказал Аскольд, подойдя к воинам и оглядев их.
– Остальные делят город на части и берут, что ценно. Всем хватит!
– перекричал Аскольд начавшийся было рокот.
– Я отдаю вам город на три дня и три ночи.
– Он победоносно поднял руку вверх и, переждав радостный рёв своего войска, грозно предупредил; - Не губите себя зельем! Его здесь много!

Аскольд невольно отступал под напором алчной толпы грабителей - его воинов, которых уже ничто не могло задержать на месте.

– Нет!
– закричал вдруг Дир, бросившись к Аскольду.
– Ты же не сказал главного!

Аскольд недоумённо посмотрел на него, не понимая, о чём кричит рыжий волох, а воины волнами уже неукротимо двинулись на город.

– Стойте!
– закричал Дир.
– Назад! Но его уже никто не слышал. Густая пыль поднялась над воями и закрыла их от полководцев, лишь дикий вой и топот говорили об их стремительном продвижении вперёд.

– Не ломайте храмины!
– вопил Дир вслед воинам. Он хватал за руки мчавшихся мимо него людей и кричал: - Не бей! Не руби! Не ломай!

Воины вырывались из его цепких рук и, объятые общим порывом к разрушению, мчались дальше. Дир же крутился, как волчок, возле Деревянных ворот и всё кричал и кричал:

– Не бей! Не ломай! Не круши! Не руби! Не бей! Не ломай! Не круши! Не круши-и-и!..

Аскольд с Диром, оба с помутившимся взором, оглядывали внутреннее убранство Софийского собора и, подавив в себе удивление и восторг, жадно тянули руки к золотым кубкам, стоявшим за металлической оградой паперти. Ограда не поддалась, и… Аскольд вынул меч! Его примеру последовали другие волохи, и первый же схваченный скифский кубок был вручён предводителю киевской дружины. Больше Дир не отводил взгляда от Аскольда, и смуты в душе рыжего волоха как не бывало. Аскольд поднял кубок вверх, и победители диким воплем приветствовали своего рикса. Пятидесятиметровый купол Софии подхватил этот рёв и содрогнулся от его раскатов. Воины ломали люстры, крушили мозаику, царапали изображения святых апостолов. И содрогались мощные колонны, и слетали с петель массивные кованые двери собора…

Фотий, Игнатий и несколько монахов, укрывшись в тайных кельях собора, дрожа от страха и негодования, изредка поглядывали в маленькие глазники и, теряя рассудок, в ужасе прятались в темноту сакристий. Такого варварства им ещё не приходилось видеть. Всё ценное, что успели и что было им по силам, они перетащили сюда, в тайники, о которых знал только Игнатий. То, что было надёжно, по их мнению, охранено, оставалось высоко или за тяжёлыми оградами. Но не тут-то было! Ничто не сдерживало яростного порыва завоевателей. Всё крушилось и ломалось, несмотря на увещевания Дира. Великолепные творения, воздвигнутые триста лет назад трудом десятков тысяч людей, превращались в руины под действием всеразрушающей силы животной страсти варваров к наживе…

– Довольно!
– прохрипел Аскольд на пятый день, когда, дружина, уставшая и одурманенная, ещё рыскала по городу в поисках золота.
– Хватит!
– кричал он и зло предупреждал военачальников: - Ладьи не выдержат, а путь далёк! Не забывайте о порогах Днепра!

– Волоком дотащим!
– беспечно отмахивались тысяцкие, но понимали, что предел наступил и действительно пора в путь.

Грязный и потный Аскольд разметался во сне, который свалил его прямо на палубе струга, охраняемого не только стражниками киевского правителя, но и, видимо, молитвами Экийи и силами языческих богов.

Шёл пятый день дикого разбоя киевской дружины в Царьграде, и от пьянства и буйства голова шла кругом не только у рядовых рьяных грабителей, но и у их предводителей. А посему, как ни старались двое подвыпивших телохранителей Аскольда поднять его и перенести в особый отсек, руки их каждый раз опускали тяжёлое сонное тело грозного предводителя на прежнее место, и только медвежья шкура, что всегда валялась на широкой беседе, была ими всё же схвачена и заботливо подостлана под бренное тело знаменитого секироносца-волоха.

Аскольд спал глубоким тяжёлым сном, и по всему чувствовалось, что киевскому предводителю видится необычное действие… Он идёт берегом чудной реки, из которой выплёскиваются мелкие золотистые рыбки и что-то пытаются сказать Аскольду, но не успевают и, лишь помахав ярко-красными хвостиками и плавничками, снова заныривают в речку, но не исчезают в её зеленовато-прозрачной воде, а вновь и вновь пытаются повторить свои упражнения с речевыми назиданиями язычнику. Аскольд смеётся, любуется их забавой, но вдруг дорогу его преграждает высокий помост, на котором стоит вроде бы знакомый человек в прекрасной золотистой одежде и, глядя на Аскольда сверху вниз, гневно говорит:

– За грехи наши ты привёл к нам свой грозный северный народ. А мой народ не сеет и не пашет, ибо куда ни пойди, всюду - твой меч. Что хочешь ты взять ещё? Возьми! Но уходи от города, ибо вся жизнь замерла не только в столице нашей, но и в её окрестностях! Отступись от заповедей своих жестоких богов! Познай нашего Бога, и милосердие войдёт в душу твою! А кто не имеет жалости к врагу своему, тот быстро своей силой оскудеет.

Человек говорил так грозно, а лицо его при этом становилось таким большим, что Аскольд почувствовал на мгновение страх и попробовал отступить на шаг, но ноги его не слушались, никак не могли оторваться от камней, на которых он стоял, и крепко держали его на одном и том же месте. Между тем человек, гневно обличающий Аскольда в жестокости, продолжал быстро увеличиваться, вот он уже ростом выше горы и одновременно превращается в какое-то пышное облачное создание, грозно размахивающее руками и трижды повторяющее: "Познай Бога нашего, и милосердие войдёт в душу твою! Наш Бог это Бог любви и жалости к врагу своему!.." Аскольд с ужасом смотрел на это странное создание и вдруг увидел, как громадная воздушная рука этого существа тянется к его шее.