Никто не удивился, и все молчали. Никак не проявил своего отношения к сказанному и Бэрин.

– Даю слово военачальникам.
– Голос верховного жреца был строг, а глаза его заблестели, встретившись с откровенно насмешливым взглядом Рюрика.

Встал знаменитый Ромульд. Высокий, седоголовый, с умным обветренным лицом, он спокойно посмотрел на всех, отыскал взглядом друида воды, кивнул ему, как бы призывая к терпению, и заговорил так, как обычно творит человек, уверенный, что его будут слушать все, и будут слушать внимательно.

– Юнка действительно много знает и много умеет как жрец воды, но… Олаф - сын вождя, и ему быть вождём. А вождь нуждается в постоянном военном советнике! Мы всё знаем, что Верцин любил Рюрика как сына. И я уверен, что как брат брата будет опекать наш отважный князь Олафа, - торжественно и гордо сказал Ромульд.

Слова его вызвали всеобщий благожелательный шум но Бэрин взмахом руки тотчас же восстановил тишину.

– Даю слово… - Друид солнца по очереди давал слово представителям землепашцев и рыбаков, охотников и мореходов. Мнения их разделились. Одни поддерживали друидов, другие Рюрика. Рыбаки неожиданно предложили посла Эбона, того, которого более всех послов ценил Верцин, как, явно волнуясь, сказал их представитель.

Совет притих. Казалось, призадумался даже невозмутимый Бэрин.

Неожиданная тишина затянулась. Предстояло решить тяжёлую задачу. Бэрин искал выход из создавшегося положения: об Эбоне он совсем забыл. Это был серьёзный соперник Рюрику. Пожалуй, предложение рыбаков можно было бы даже принять, если бы не Рюрика

– Есть ли ещё предложения у каст либо отдельный лиц?
– растерянно спросил Бэрин и внимательно оглядел присутствующих. Даже волохи, приглашённые на совет, могли высказать своё мнение. Однако лица их были бесстрастны; им было решительно всё равно, кто будет опекуном Олафа. Верховный жрец хотел было уже собирать голоса, но вдруг поднялся посол Эбон.

– Я благодарю за честь, какую оказали мне на совете, - мягко улыбаясь, сказал он, - но… вряд ли мне под силу справиться с этим серьёзным и ответственным делом.

Бэрин остановил его:

– Мы все хорошо тебя знаем, и слова твои могут лишь свидетельствовать о гордыне…

Умное, продолговатое лицо посла, с высоким лбом и прямым тонким носом, слегка зарделось.

– Ты должен понять меня правильно, Бэрин. Почтенный рыбак Аннель побывал со мной однажды в гостях у фризов и поэтому… - Эбон обернулся к Аннелю и, улыбнувшись, кивнул ему головой.
– Поэтому, да!

Все засмеялись, а Аннель горделиво ответил:

– Да! Я понял, что ты хороший человек.

Все опять засмеялись, а Эбон, выждав тишину, добавил:

– Но Аннель не учёл, что я уже много лет служу послом и ещё очень нужен именно в этом своём качестве.
– Он обернулся к Рюрику.
– Так, мой князь?

– Так, - растерянно ответил Рюрик.
– Эбон прав. Каждый хорош на своём месте. А я разве гожусь в опекуны Олафу? В военном же совете я и так никому не отказывал…

– Хватит!
– гневно крикнул Бэрин и чуть не сказал вслух: "Вы что, слепые котята. Или и вас подкупили, что вы отказываетесь в пользу этого мерзкого Юнки?" Он тяжело дышал, покраснел от злости. Чувствовалось, что он старается сдержать себя, но это у него плохо получалось. Присутствующие затихли, не понимая, отчего верховный жрец пришёл в ярость.

И тут Рюрик, пользуясь тишиной, быстро и взволнованно проговорил:

– Я считаю, что опекуном Олафа может стать только… главный жрец племени" друид солнца Бэрин! Мы все почитаем и любим его; кроме того, мы все ведаем, что он дальновиден и прозорлив.

Верховный жрец онемел. Друиды ахнули. Юнка вскочил с места и закричал:

– Я так и знал!

Друид ветра схватил его за плечи и рывком усадил на место.

– Бэрин спас жизнь многим из нас, выступив в поход вместе с Диром против войска Истрия, - немного успокоившись, громко сказал Рюрик, но ему не дали договорить.

– Верно!
– восторженно кричали воины.

– Бэрин! Бэ-рин!
– неслось со всех сторон всё громче и громче. Рюрик, перешагивая через ноги сидящих, добрался до верховного жреца и крепко обнял его.

– Смотри не соврати Эфанду!
– озорно шепнул он на ухо Бэрину, зная, что тот наверняка доволен своей новой обязанностью, и вдруг почувствовал, как лицо его вспыхнуло…

Прошёл год, как умер Верцин. Год печали, тоски и щемящего душу горя. Эфанда стала старше на целый год, почти всегда была задумчива, грустна и молчалива. Но молодость берет своё, и красота её расцвела. Это видел даже тот, кто не хотел видеть в ней женщину.

"Эфанда - ребёнок, - так говорил себе Рюрик.
– Она девочка!"

Эфанда же любила Рюрика давно. Она ещё ребёнком любовалась его воинским нарядом, восхищалась его смелостью и мужеством. Она заставляла отца повторять снова и снова рассказы о подвигах князя на поле брани, и глаза Эфанды то гневно разгорались, то темнели от страха за её героя. Знала она и о сомнениях Рюрика, о его борении с самим собой и жалела его. А жалость сродни любви у словенских женщин…

Унжа своим материнским чутьём угадала любовь дочери и… одобрила её выбор. Видела она, что и Рюрик тянется к Эфанде. "Так что же он не решается поговорить с ней, с матерью? У него две жены. Они уже стары. И у него нет сына. Третья, молодая, жена родит ему сына, и не одного, а много сыновей". Так думала старая Унжа, принёсшая своему Верцину пятерых сыновей, из которых один Олаф скрашивал её пустые отныне, после смерти Верцина, годы. И текли по тёмным сморщенным щекам Унжи крупные слезы, и она легко смахивала их своей узловатой широкой ладонью.